ГЛАВА XLVIII.
Роль Грандкорта, какъ англійскаго подданнаго, была чисто пассивная, проистекавшая изъ его поземельныхъ владѣній. Политическія и общественныя движенія касались его только черезъ повышеніе или пониженіе ренты, и его біографу не надо было-бы изучать, ни шлезвигъ-гольштинскаго вопроса, ни политики Бисмарка, ни рабочихъ союзовъ, ни избирательныхъ системъ, ни послѣдней коммерческой паники. Грандкортъ пробѣгалъ глазами лучшія газетныя статьи по этимъ предметамъ, и нельзя сказать, чтобъ его взгляды неотличались широтою, такъ-какъ онъ считалъ всѣхъ нѣмцевъ, всѣхъ коммерческихъ дѣятелей и избирателей "варварами". Но онъ никогда не принималъ никакого участія въ политическихъ спорахъ, смотрѣлъ искоса на всякаго, кто заговаривалъ съ нимъ о политикѣ, а самъ хранилъ при этомъ торжественное молчаніе, которое не разъ колебало мнѣнія болѣе шаткихъ мыслителей.
Однако, въ сферѣ своихъ личныхъ интересовъ онъ выказывалъ нѣкоторыя изъ высшихъ дипломатическихъ качествъ. Ничто въ отношеніяхъ Гвендолины къ Дерондѣ не ускользало отъ его взгляда. Онъ не признавалъ себя ревнивымъ, потому что ревность доказывала-бы сомнѣніе въ его силѣ помѣшать тому, чего онъ не желалъ. Ему нисколько не было непріятно, что жена предпочитала его обществу -- общество другого, но онъ хотѣлъ, чтобы она была вполнѣ убѣждена въ невозможности противорѣчить въ чемъ-бы то ни было его волѣ. Если онъ, быть можетъ, передъ женитьбой выказывалъ нѣкоторое колебаніе и дѣйствовалъ по капризу, то теперь онъ нисколько не колебался насчетъ смысла супружескихъ узъ. Онъ не раскаивался въ своемъ бракѣ, который далъ ему новую цѣль въ жизни, новый предметъ для подчиненія своей волѣ. Онъ не раскаивался и въ своемъ выборѣ. Онъ любилъ блескъ, и Гвендолина вполнѣ удовлетворяла его вкусу. Онъ не желалъ-бы имѣть женою женщину, равную съ нимъ или выше его по своему положенію. Ему было-бы противно, если-бъ у его жены были ногти не длинные и не красивые, и уши слишкомъ большія или красныя. Ему было-бы досадно, если-бъ она не умѣла разговаривать умно и остро. Всѣ эти требованія врядъ-ли покачнутся чрезмѣрными, но, конечно, немногіе подобно ему, были-бы довольны тѣмъ, что Гвендолина вышла за него замужъ не по любви, а по другимъ побужденіямъ, и что она отличалась гордымъ, вспыльчивымъ характеромъ, который тѣмъ пріятнѣе было укрощать. Грандкортъ предпочиталъ господство любви и поэтому находилъ свой выборъ вполнѣ удовлетворительнымъ. Онъ взялъ на себя роль мужа и рѣшился ни въ какомъ случаѣ не позволять себя одурачивать. Онъ былъ далекъ отъ ревности, хотя его поведеніе въ нѣкоторыхъ случаяхъ очень походило на ревность; такъ желтый цвѣтъ всегда походитъ на желтый, хотя онъ составляется изъ смѣси различныхъ другихъ оттѣнковъ.
Грандкортъ переѣхалъ въ Лондонъ ранѣе обыкновеннаго для того, чтобъ заняться своимъ духовнымъ завѣщаніемъ и заключеніемъ выгодной сдѣлки съ дядей насчетъ наслѣдства Дипло, такъ-какъ искусно веденная тактика сэра Гюго достигла своей цѣли. Кромѣ того, онъ желалъ показать великосвѣтскому обществу свою прелестную жену, на которой онъ женился совершенно неожиданно для всѣхъ. Правда, онъ восхищеніе другихъ ставилъ ни во что, но для того, чтобы презирать восхищающихся зрителей, надо было, чтобъ они существовали, а это было возможно только въ Лондонѣ. Поэтому онъ находилъ удовольствіе появляться съ женою въ блестящемъ обществѣ, на обѣдахъ, балахъ и модныхъ прогулкахъ. Ему было пріятно, что ею всѣ восхищались и ухаживали за нею; онъ даже былъ-бы не прочь, чтобъ она пококетничала съ толпою своихъ поклонниковъ. Но одно только ему не нравилось -- это ея обращеніе съ Дероидой.
На музыкальномъ вечерѣ леди Малинджеръ, Грандкорта поразилъ, не менѣе, чѣмъ Ганса, оживленный разговоръ Гвендолины съ Дерондой; но онъ не сдѣлалъ ей никакого замѣчанія, боясь выказать ей слишкомъ рѣзко свое отвращеніе, что было-бы только униженіемъ для его гордости. Говоря о томъ, кого пригласить къ себѣ на вечеръ, онъ просто упомянулъ Деронду вмѣстѣ съ Малинджерами, съ цѣлью доказать, что присутствіе или отсутствіе Деронды для него не имѣло никакого значенія. Однако, черезъ нѣсколько дней онъ нашелъ случай сказать, какъ-бы вскользь:
-- Ничто такъ не противно въ женщинѣ, какъ неумѣнье держать себя въ обществѣ и привычка бросаться публично на шею кому-бы то ни было. Женщина должна прежде всего имѣть хорошія манеры: иначе невозможно выѣзжать съ нею въ свѣтъ.
Гвендолина поняла этотъ намекъ и съ испугомъ подумала: неужели она не умѣетъ вести себя въ обществѣ? Но выговоръ мужа только увеличилъ ея желаніе какъ можно чаще видѣться съ Дерондой. Это, однако, было довольно трудно среди шумной и разнообразной столичной жизни, все-же имѣвшей для Гвендолины много сторонъ, удовлетворявшихъ ея самолюбію. За то тѣ сравнительно рѣдкіе случаи, когда она могла поговорить съ Дерондой, принимали въ ея глазахъ гораздо большую важность, чѣмъ они дѣйствительно имѣли. Что-же касается Деронды, то онъ, конечно, ея не избѣгалъ, желая доказать самымъ деликатнымъ образомъ, что ея откровенность нисколько не уменьшила его уваженія. Кромѣ того, какъ могъ онъ не находить удовольствія въ ея обществѣ? Она была не только любопытной загадкой, но и прелестной женщиной, за судьбу которой онъ считалъ себя нѣсколько отвѣтственнымъ, тѣмъ болѣе, что, думая о своей собственной будущности, онъ нисколько не связывалъ ея съ этимъ блестящимъ существомъ, умолявшимъ его о постоянной помощи на томъ основаніи, что онъ однажды предостерегъ ее отъ угрожавшей опасности.
Какъ мы уже сказали, Грандкортъ своими замѣчаніями только усиливалъ въ Гвендолинѣ то чувство, которое хотѣлъ въ ней уничтожить. Одно изъ нихъ имѣло близкое отношеніе къ Мирѣ. Однажды, за завтракомъ, Гвендолина со своей прежней рѣшимостью сказала:
-- Я хочу извлечь пользу изъ нашего пребыванія въ городѣ и начать брать уроки пѣнія.
-- Зачѣмъ?-- процѣдилъ Грандкортъ.
-- Зачѣмъ?-- повторила Гвендолина, надувъ губы:-- потому, что я не могу наѣдаться до усыпленія страсбургскимъ паштетомъ, курить сигары и ѣздить въ клубъ,-- а надо-же чѣмъ нибудь развлечь свою скуку. Въ такое время дня, когда ты занятъ, мнѣ лучше всего было-бы брать уроки у маленькой жидовки, вошедшей теперь въ моду.
-- Когда хочешь,-- отвѣтилъ Грандкортъ, и потомъ прибавилъ, неподвижно смотря на нее,--я, право, не знаю, къ чему свѣтской женщинѣ пѣть. Любители всегда разыгрываютъ изъ себя дураковъ. Никакая леди, конечно, не рискнетъ пѣть въ обществѣ, а дома никто не нуждается въ ея завываніяхъ.
-- Я люблю откровенность: это лучшее качество мужа,-- отвѣтила Гвендолина,-- но ты, вѣроятно, не будешь имѣть ничего противъ приглашенія миссъ Лапидусъ на нашъ вечеръ? Леди Бракеншо и Раймондсы, тонкіе музыкальные цѣнители, приглашали ее на свои музыкальные вечера, а м-ръ Деронда, тоже хорошій музыкантъ, говоритъ, что ея пѣніе какъ нельзя лучше соотвѣтствуетъ домашнимъ концертамъ. Я думаю, что его мнѣніе можетъ служить авторитетомъ.
-- Неприлично Дерондѣ такъ расхваливать эту дѣвчонку!-- небрежно сказалъ Грандкортъ.
-- Неприлично?-- повторила Гвендолина, покраснѣвъ.
-- Да; особенно когда ей покровительствуетъ леди Малинджеръ. Ему слѣдовало-бы лучше молчать о ней. Мужчинамъ понятно, въ какихъ онъ съ нею отношеніяхъ...
-- Тѣмъ мужчинамъ, которые судятъ о другихъ по себѣ!-- воскликнула Гвендолина болѣзненно поблѣднѣвъ.
-- Конечно; а женщины должны полагаться на сужденіе мужчинъ: иначе онѣ могутъ попасть въ просакъ. Ты, вѣроятно, считаешь Деронду святымъ?
-- Нѣтъ,-- отвѣтила Гвендолина, призывая на помощь все свое самообладаніе,-- я считаю его не святымъ, но не такимъ чудовищемъ, какъ многіе другіе...
Она встала, отодвинула стулъ и медленно вышла изъ комнаты, словно пьяница, боящійся обнаружить, что онъ пьянъ. Запершись въ своей уборной, она долго сидѣла блѣдная, неподвижная. Даже послѣ прочтенія рокового письма м-съ Глашеръ, она не ощущала такого отчаянія, какъ въ эту минуту. Деронда оказывался вовсе не такимъ человѣкомъ, какимъ она его себѣ представляла, и это разочарованіе болѣзненно сжало ея сердце. Она не разсуждала, было-ли замѣчаніе Грандкорта справедливымъ или нѣтъ, а содрагалась отъ представлявшагося ей страшнаго образа, тѣмъ болѣе вѣроятнаго, что ея вѣра въ Деронду не была ни на чемъ не основана. Она вовсе не знала его прошлаго и, какъ ребенокъ, слѣпо довѣрилась ему. Его строгій тонъ въ отношеніи ея и упреки казались ей теперь отвратительными, всѣ высшія теоріи были, очевидно, только обманомъ, а прекрасное, вдумчивое лицо Деронды, повидимому, служило только маской для прикрытія обыкновеннаго, свѣтскаго разврата. Всѣ эти мысли съ необычайной быстротой смѣнялись въ ея головѣ; но вдругъ въ ней произошла какая-то неожиданная реакція.
-- Это неправда!-- произнесла она почти вслухъ:-- Какое мнѣ дѣло до того, что думаетъ о немъ Грандкортъ?
Но это не значило, чтобъ въ ней воскресла прежняя слѣпая вѣра, въ него: она просто хваталась за соломенку, какъ утопающая. Но она не могла оставаться съ этимъ горькимъ сомнѣніемъ въ сердцѣ. Съ обычнымъ своимъ пыломъ она стала обдумывать средства къ тому, чтобы узнать истину. Прежде всего она хотѣла поѣхать къ леди Малйнджеръ и вывѣдать отъ нея все, то ей извѣстно о Мирѣ; потомъ она рѣшилась написать Дерондѣ, которому она могла бы выразить всю горечь своего разочарованія. Наконецъ, она остановилась на немедленномъ посѣщеніи Миры, подъ предлогомъ приглашенія на свой вечеръ. Она не видѣла другого способа разсѣять свое сомнѣніе. Она даже не имѣла времени обстоятельно объ этомъ подумать. Если-бъ мысль, приводившая ее въ бѣшенство, была бы живымъ существомъ, то она, Гвендолина, вступила бы въ личную борьбу съ нимъ, не разсуждая о послѣдствіяхъ.
Вставъ съ кресла, она позвонила, спросила, дома-ли м-ръ Грандкортъ, и, узнавъ, что онъ уѣхалъ, приказала заложить карету и принялась одѣваться. Потомъ она сошла въ гостиную и стала ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, не узнавая себя въ громадныхъ зеркалахъ и ничего не замѣчая въ своей золоченой клѣткѣ. Конечно, ея мужъ пойметъ, куда она ѣздила, и онъ, такъ или иначе, накажетъ ее за это, но ей теперь ни до чего не было дѣла, кромѣ необходимости убѣдиться, что она не напрасно вѣрила въ Деронду.
У нея былъ адресъ Миры, и черезъ нѣсколько минутъ она уже ѣхала къ ней въ ея великолѣпномъ экипажѣ, быстро уносившемъ ее съ ея безпокойно бьющимся сердцемъ. Она не знала, что спроситъ у Миры, и какъ узнаетъ то, чего жаждала ея душа; вообще она ничего не сознавала, пока не очутилась въ комнатѣ м-съ Лапидусъ и не услыхала за дверью голоса Деронды. Овладѣвшее ею смущеніе было такъ велико, что она сама испугалась и съ нервной дрожью стала снимать перчатки. Но когда вышла Мира и съ нѣжной улыбкой привѣтствовала ее, она нашла въ себѣ достаточно силы, чтобъ также съ улыбкой протянуть ей руку. Прелестное лицо молодой дѣвушки и голосъ Деронды какъ-то сразу успокоили ее, и она теперь смутно чувствовала, что тайна, за разгадкой которой она пріѣхала, не могла быть страшной. Между тѣмъ, Мира сѣла подлѣ Гвендолины, смотря на нее въ безмолвномъ ожиданіи.
-- Вы, вѣроятно, удивляетесь тому, что я сама пріѣхала,-- сказала, наконецъ, Гвендолина страннымъ, застѣнчивымъ тономъ;-- можетъ быть, мнѣ слѣдовало вамъ раньше написать... но у меня до васъ большая просьба.
-- Я очень рада, что вижу именно васъ, а не ваше письмо,-- отвѣтила Мира, съ удивленіемъ замѣчая неожиданную перемѣну въ "Ванъ-диковской герцогинѣ", какъ называлъ ее Гансъ.
Спокойное, розовое личико молодой дѣвушки, представляло поразительный контрастъ съ блѣдными, взволнованными чертами блестящей красавицы въ роскошной шляпкѣ съ огромными перьями.
-- Я думала,-- продолжала Гвендолина,-- по крайней мѣрѣ, я надѣялась, что вы не откажете мнѣ въ моей просьбѣ пропѣть что-нибудь у насъ на вечерѣ четвертаго числа, какъ у леди Бракеншо. Я была-бы вамъ очень благодарна.
-- Съ большимъ удовольствіемъ; я пріѣду въ половину десятаго или въ десять,-- отвѣтила Мира, не спуская глазъ съ Гвендолины, которая приходила все въ большее и большее смущеніе.
-- Пожалуйста, я васъ буду ждать въ половину десятаго,-- сказала она и умолкла, чувствуя, что ей нечего болѣе говорить.
Но она не могла уѣхать; это было невозможно: голосъ Деронды раздавался въ ея ушахъ.
-- М-ръ Деронда въ сосѣдней комнатѣ?-- спросила она наконецъ.
-- Да -- отвѣтила Мира совершенно спокойно,-- онъ читаетъ съ моимъ братомъ по-еврейски.
-- У васъ есть братъ?-- спросила Гвендолина, которая совершенно забыла, что леди Малинджеръ уже разсказывала ей объ этомъ.
-- Да; онъ очень боленъ, онъ -- въ чахоткѣ, и м-ръ Деронда -- его лучшій другъ, также какъ и мой,-- произнесла Мира съ жаромъ.
-- Скажите,-- промолвила Гвендолина почти шопотомъ и крѣпко схватила Миру за руку,-- скажите мнѣ правду. Вы убѣждены, что онъ хорошій человѣкъ? Вы не знаете о немъ ничего, дурного? Все, что говорятъ противъ него,-- ложь?
Конечно, гордая, умная женщина не могла поступить болѣе по дѣтски; но изъ словъ Гвендолины Мира поняла только, что они выражали какое-то торжественное негодованіе.
-- Кто осмѣливается говорить дурно о немъ? - произнесла она, сверкая глазами и дрожащимъ голосомъ.-- Я не повѣрила-бы, даже если-бъ ангелъ явился ко мнѣ и сталъ-бы доказывать виновность м-ра Деронды. Онъ спасъ меня, когда я, одинокая покинутая всѣми, хотѣла утопиться. Вы тогда приняли-бы меня за нищую, а онъ обошелся со мною, какъ съ царской дочерью. Онъ поселилъ меня въ семействѣ прекраснѣйшей женщины и отыскалъ мнѣ брата. Онъ уважаетъ его, несмотря на его нищету, и братъ также уважаетъ м-ра Деронду. А это не бездѣлица,-- прибавила Мира, гордо закинувъ голову;-- мой братъ очень ученый, и м-ръ Деронда говоритъ, что мало такихъ превосходныхъ людей на свѣтѣ.
Въ послѣднихъ словахъ Миры звучало пламенное негодованіе противъ всѣхъ, не исключая и Гвендолины, которые сомнѣвались въ совершенствѣ Деронды; но Гвендолина незамѣтила этого, а только чувствовала какое-то сладостное утѣшеніе. Она ясно сознавала, что Деронда такъ-же мало походитъ на представленіе, которое составилъ себѣ о немъ Грандкортъ, какъ лондонское туманное утро, пропитанное копотью и газомъ, на свѣтлое, благоухающее деревенское утро.
-- Благодарю васъ, благодарю,-- сказала она поспѣшно прежнимъ шопотомъ и, вставъ съ мѣста, громко прибавила, пожимая руку Мирѣ:-- мнѣ пора ѣхать; до свиданія!.. Вы будете у меня четвертаго?.. Очень вамъ благодарна.
Мира молча отворила ей дверь и не могла понять, почему она вдругъ приняла такой гордый, холодный видъ.
Гвендолинѣ было вовсе не до того, чтобъ выразить свое теплое сочувствіе къ тому существу, которое теперь успокоило ея душевную тревогу. Необходимость опровергнуть слова Грандкорта о Дерондѣ не позволяла ей ни о чемъ думать, пока эта цѣль не была достигнута; но какъ только образъ Деронды снова возсталъ передъ нею во всей своей непорочной чистотѣ, она почувствовала, что ей не мѣсто у Миры, и ей стало страшно встрѣтиться съ Дерондой. По дорогѣ домой она начала думать о томъ, что ожидало ее въ блестящей тюрьмѣ на Гросвенорскомъ скверѣ? У подъѣзда ее встрѣтилъ Грандкортъ, возвращавшійся съ прогулки и, бросивъ сигару, торчавшую у него въ зубахъ, помогъ ей выйти изъ кареты. Она прошла прямо въ гостиную, чтобъ помѣшать ему послѣдовать за нею далѣе и тѣмъ отрѣзать ей отступленіе, если-бъ оно потребовалось. Опустившись въ кресло, она стала медленно снимать перчатки, какъ-бы не замѣчая его присутствія, хотя онъ сѣлъ противъ нея такъ близко, что нельзя было избѣгнуть его взгляда безъ преднамѣреннаго усилія.
-- Могу-ли я узнать, куда ты ѣздила въ такое, странное время?-- спросилъ онъ, наконецъ.
-- Конечно,-- отвѣтила Гвендолина, не смотря на него:-- я ѣздила пригласить миссъ Лапидусъ...
-- И спросить объ ея отношеніяхъ къ Дерондѣ?-- прибавилъ Грандкортъ холоднымъ, презрительнымъ тономъ.
Въ первый разъ, со времени своей свадьбы, она съ такой ненавистью посмотрѣла ему прямо въ глаза и открыто, съ горечью сказала:
-- Да! Все, что вы говорили,-- низжая ложь!
-- Она вамъ это сказала?-- промолвилъ Грандкортъ еще болѣе презрительно.
Гвендолина не могла произнести ни слова. Неустрашимая, пламенная злоба мгновенно смѣнилась въ ней глубокой покорностью. Она не могла ничѣмъ доказать справедливости своихъ словъ; могучіе, безспорные доводы въ ея глазахъ казались теперь слабыми, безсмысленными. Она имѣла одно доказательство -- свое убѣжденіе въ невинности Деронды; но для Грандкорта это убѣжденіе было только безуміемъ. Она поспѣшно отвернулась отъ него и вышла-бы изъ комнаты, если-бъ онъ не загородилъ ей дорогу.
-- Ты можешь когда угодно принимать ее для пѣнія,-- сказалъ Грандкортъ, понимая все свое преимущество, какъ хозяина,-- но помни, пожалуйста, что тебѣ не слѣдуетъ болѣе бывать въ ея домѣ. Ты -- моя жена и должна дѣлать то, что я считаю приличнымъ. Рѣшившись быть м-съ Грандкортъ, ты приняла на себя обязанность не корчить изъ себя дуры, а сегодня ты сыграла дурацкую роль, и, если ты будешь продолжать, то вскорѣ о тебѣ заговорятъ въ клубахъ, какъ о помѣшанной. Ты не знаешь свѣта. Ты вышла замужъ за меня и должна руководствоваться моимъ мнѣніемъ.
Каждое изъ этихъ медленно произнесенныхъ словъ имѣло для Гвендолины страшную силу. Грандкортъ зналъ это и никогда болѣе не упомянулъ о случившемся. Однако, Гвендолина нисколько не отреклась отъ своей воскресшей вѣры въ Деронду, подобно тому, какъ во время религіозныхъ преслѣдованій старые протестанты еще съ большей силой сохраняли втайнѣ библію. Но замѣчательно, что изъ разговора съ Мирой она вынесла только убѣжденіе, что Деронда былъ ея благодѣтелемъ, а тотъ фактъ, что онъ читалъ по-еврейски съ ей братомъ, совершенно ускользнулъ отъ ея вниманія.
Однако, результатъ этого разговора, на-сколько онъ касался Грандкорта, ясно обнаружился въ ея постоянной внутренней борьбѣ и даже въ нѣкоторой внѣшней перемѣнѣ, быть можетъ, видимой только для одного Дерондѣ. Послѣ каждаго случайнаго свиданія съ нею, онъ все болѣе замѣчалъ, что въ ней усиливалась наружная холодность, рядомъ съ которой рѣзко отличались пугавшія его рѣдкія вспышки чувства. На самомъ дѣлѣ она подвергалась той дисциплинѣ непокорной воли, которая подчиняетъ только одну половину существа и укрѣпляетъ силу сопротивленія въ другой половинѣ. Грандкортъ скорѣе угадывалъ, чѣмъ замѣчалъ въ Гвендолинѣ подобную непокорную волю, которая, повидимому, какъ доказывала поѣздка къ Мирѣ, тѣмъ болѣе развивалась въ ней, чѣмъ чаще она видала Деронду. Онъ сознавалъ, что между нею и Дерондой происходило что-то "дьявольски глупое"; онъ не подозрѣвалъ существованія между ними любви, а о другихъ чувствахъ, связывающихъ между собой людей, онъ не имѣлъ никакого понятія; но, очевидно, эта "глупость" поддерживала въ Гвендолинѣ внутреннее волненіе, которое могло въ концѣ-концовъ обнаружиться и внѣшними непріятными проявленіями. Поэтому, смутно замѣчая въ Гвендолинѣ нѣчто, угрожавшее его супружескому спокойствію, онъ рѣшился уничтожить его въ самомъ зародышѣ. Но среди средствъ, избранныхъ имъ для этой цѣли, было одно очень странное и далеко не столь искусное, какъ только-что приведенныя его рѣчи.
Онъ хотѣлъ, чтобъ Гвендолина узнала содержаніе его завѣщанія, но не отъ него самого, такъ-какъ его гордой, скрытной натурѣ было-бы въ высшей степени непріятно прямо упоминать женѣ о своихъ отношеніяхъ къ м-съ Глашеръ. Съ другой стороны, онъ желалъ дать ей почувствовать, что ему было хорошо извѣстно, какъ сознательно выходила она за него замужъ, зная отлично объ его отношеніяхъ къ Лидіи, что и давало ему право завести теперь рѣчь о такомъ щекотливомъ предметѣ. Большинство людей на его мѣстѣ написали-бы въ письмѣ все, что онъ хотѣлъ сообщить женѣ, но Грандкортъ не любилъ писать; даже составленіе самой маленькой записки было для него наказаніемъ, и, къ тому-же, онъ давно возложилъ всю корреспонденцію на Луша; поэтому Грандкорту не входила въ голову мысль о письменномъ объясненіи съ Гвендолиной, и онъ считалъ Луша единственно возможнымъ орудіемъ для сообщенія съ нею, тѣмъ болѣе, что этотъ почтенный господинъ казался ему такимъ-же неодушевленнымъ предметомъ, какъ перо и чернила.
Грандкортъ былъ увѣренъ, что Гвендолина, какъ женщина, знавшая вѣроятно, правило сложенія, подозрѣвала участіе Луша въ устройствѣ ея свиданія съ м-съ Глашеръ и потому просила удалить его въ Дипло. Но сложныя чувства, женщинъ, возбуждаемыя сложными причинами, не опредѣляются одной способностью складывать дважды два -- и въ этомъ отношеніи у Грандкорта не доставало того элемента мышленія, который избавилъ-бы его отъ ошибки -- именно: личнаго знакомства на опытѣ съ нѣжными чувствами. Онъ правильно опредѣлилъ, что Гвендолину мучили оскорбленная гордость и сознаніе необходимости подчиниться его волѣ, но укоры совѣсти, если-бъ онъ даже зналъ о нарушеніи даннаго ею слова, были, ему непонятны и потому онъ не подозрѣвалъ объ ихъ существованіи. Онъ былъ увѣренъ, что она просто питала безмолвную ревность къ Лидіи, а Лидія написала ей, отсылая брилліанты, что они нѣкогда принадлежали ей,-- и тому подобныя любезности, на которыя способна ревнивая женщина. Онъ внутренне торжествовалъ, что могъ усилить въ Гвендолинѣ эту ревность, заставляя ее въ то-же время еще болѣе безмолствовать. Его цѣль заключалась въ томъ, чтобы заставить эгоизмъ жены вторить его эгоизму, и, выбравъ Луша для сообщенія съ нею, онъ нисколько не хотѣлъ ее оскорбить, а предполагалъ, что она признаетъ въ немъ единственно возможнаго между ними посредника.
Однажды утромъ Грандкортъ вошелъ въ будуаръ Гвендолины и, остановившись передъ нею, сказалъ самымъ добродушнымъ и убѣдительнымъ тономъ, на какой онъ только былъ способенъ:
-- Мнѣ надо тебѣ объяснить кое-что о финансовыхъ дѣлахъ, и я просилъ Луша поговорить съ тобой. Онъ все знаетъ и единственный человѣкъ, который можетъ объяснить это дѣло. Я уѣзжаю и тотчасъ пошлю его сюда. Вѣдь тебѣ все равно, кто тебѣ это разъяснитъ?
-- Ты знаешь, что не все равно,-- отвѣтила Гвендолина съ сердцемъ;-- я его не приму.
Съ этими словами она вскочила съ кушетки и хотѣла выбѣжать изъ комнаты, но онъ предупредилъ ее и сталъ спиной къ двери.
-- Не изъ-за-чего шумѣть,-- произнесъ онъ спокойно, точно дѣло шло объ отказѣ ѣхать на обѣдъ;-- на свѣтѣ много непріятныхъ людей, съ которыми мы вынуждены говорить. Человѣкъ, умѣющій держать себя, не дѣлаетъ скандала изъ подобнаго пустяка. Надо поговоритъ о дѣлѣ, за что, конечно, не можетъ взяться какой-нибудь джентльменъ. Если я поручилъ дѣло Лушу, то тебѣ не слѣдуетъ поднимать скандала и кусать себѣ губы. Онъ этого не стоитъ.
Грандкортъ такъ долго тянулъ эту рѣчь, что Гвендолина успѣла обдумать его слова прежде, чѣмъ онъ ихъ кончилъ. Что могъ онъ ей сказать о финансовыхъ дѣлахъ? Въ этомъ отношеніи ей скорѣе пришла въ голову ея мать, чѣмъ м-съ Глашеръ. Но, какая польза была ей отказываться отъ разговора съ Лушемъ? Могла-ли она просить Грандкорта объясниться съ нею лично? Это было-бы невыносимо, если-бъ онъ даже согласился, что было очень сомнительно. Въ настоящую минуту она сознавала только, что не могла долѣе оставаться узницей, передъ которой мужъ запиралъ дверь; отвернувшись, она прислонилась къ сосѣдней этажеркѣ.
-- Я сказалъ Лушу, чтобъ онъ переговорилъ съ тобою во время моего отсутствія,-- продолжалъ Грандкортъ, снова останавливаясь передъ нею.-- Позвать его?
-- Да,-- отвѣтила Гвендолина послѣ, продолжительнаго молчанія, отвернувшись отъ мужа.
-- Я вернусь во-время если ты желаешь,-- прибавилъ Грандкортъ; но она ничего не отвѣтила.
"Она страшно сердится",-- подумалъ онъ, но такъ-какъ ея гнѣвъ былъ безмолвный, то и не представлялъ для него ничего непріятнаго.
Подождавъ съ минуту, онъ взялъ ее за подбородокъ и поцѣловалъ, хотя она все еще не поднимала глазъ. Потомъ онъ молча вышелъ изъ комнаты.
Что ей было дѣлать? Она даже не имѣла никакого повода къ жалобѣ. Всѣ ея романтическія иллюзіи при выходѣ замужъ за Грандкорта заключались въ томъ, что она заберетъ его въ руки. Теперь-же оказалось, что онъ забралъ ее въ руки. Она ждала разговора съ Лушемъ, какъ пытки, потому что факты, вызывавшіе въ ней такіе тяжелые укоры совѣсти, становились еще ужаснѣе въ его устахѣ. Но все это было частью той страшной игры, въ которой проигрышъ не былъ просто минусомъ, а роковымъ плюсомъ, никогда невходившимъ въ ея разсчетъ.
Лушъ не чувствовалъ ни особаго удовольствія, ни особой непріятности отъ порученнаго ему дѣла. Передавъ ему все, что слѣдовало, Грандкортъ прибавилъ:
-- Будьте, какъ можно менѣе непріятны.
Лушъ хотѣлъ было отвѣтить, что это зависѣло отъ обстоятельствъ, но, подумавъ, сказалъ, что составитъ на бумагѣ краткій очеркъ всего дѣла, хотя не упомянулъ о томъ, что онъ этимъ удовольствуется. Вообще изъ его словъ можно было понять, что свиданіе съ Гвендолиной не было ему противно. По завѣщанію Грандкортъ оставлялъ ему кое-что и потому не было причины быть ему не въ духѣ. Онъ былъ убѣжденъ, что зналъ всѣ тайны мужа и жены, но ихъ неудачная брачная жизнь не возбуждала въ немъ дьявольской радости, хотя, конечно, ему было пріятно, что его ожиданія оправдались, и этотъ бракъ не оказался столь счастливымъ, какъ надѣялась Гвендолина и какъ увѣрялъ Грандкортъ. Вообще Лушъ не былъ сердитымъ, злопамятнымъ человѣкомъ, но все-же чувствовалъ нѣкоторое удовольствіе отъ того, что могъ унизить гордую красавицу, которая обходилась съ нимъ такъ дерзко.
Когда лакей доложилъ Гвендолинѣ о м-рѣ Лушѣ, она уже оправилась отъ смущенія и рѣшила не обнаруживать передъ нимъ своихъ чувствъ, что-бы онъ ни сообщалъ. Съ холоднымъ достоинствомъ она пригласила его сѣсть и слегка ему поклонилась.
-- Полагаю, что излишне говорить,-- началъ онъ, держа въ рукахъ свернутый листъ бумаги,-- что я никогда не явился-бы къ вамъ по своему собственному желанію. М-ръ Грандкортъ поручилъ мнѣ переговорить съ вами, какъ онъ самъ, конечно, вамъ объяснилъ. Я пользуюсь довѣріемъ м-ра Грандкорта болѣе пятнадцати лѣтъ и потому нахожусь въ исключительномъ положеніи. Онъ говоритъ со мною о дѣлахъ совершенно откровенно, и никто другой не могъ-бы исполнить этого полученія, которое я принялъ на себя только изъ дружбы къ нему. Это должно служить мнѣ извиненіемъ въ вашихъ глазахъ, если-бъ вы предпочли имѣть дѣло со всякимъ другимъ, кромѣ меня.
Она ничего не отвѣтила, но его слова показались ей очень дерзкими, хотя для посторонняго они, повидимому, дышали уваженіемъ.
-- Въ этой бумагѣ вы найдете,-- продолжалъ онъ,-- краткое извлеченіе изъ той части завѣщанія м-ра Грандкорта, съ которой онъ хочетъ васъ познакомить. Будьте такъ добры -- прочтите, но прежде я долженъ сказать вамъ нѣсколько словъ, въ видѣ предисловія, и надѣюсь, что вы меня простите, если они не будутъ вамъ пріятны.
-- Говорите все, что нужно, безъ всякихъ извиненій,-- сказала Гвепдолина такимъ тономъ, какимъ она встрѣтила-бы вора собачника, требовавшаго вознагражденія за находку имъ-же украденной собаки.
-- Я долженъ напомнить вамъ нѣчто, случившееся до сватовства м-ра Грандкорта,-- продолжалъ Лушъ, платя нѣсколько дерзкимъ тономъ за ея холодное презрѣніе;-- вы, конечно, помните, что встрѣтили, даму въ Кардельскомъ лѣсу, и она вамъ объяснила, въ какихъ отношеніяхъ она находилась къ м-ру Грандкорту.
Губы Гвендолины были такъ-же блѣдны, какъ и ея щеки; слова Луша поражали ее кинжаломъ въ самое сердцѣ, и она уже забыла свой гнѣвъ на этого наглаго посредника, среди бушевавшихъ въ ней разнородныхъ чувствъ.
-- М-ру Грандкорту извѣстно, что вы знали заранѣе эту несчастную исторію, и онъ считаетъ необходимымъ, довести до вашего свѣдѣнія свои намѣренія касательно его состоянія и будущности. Конечно, ему самому непріятно говорить объ этомъ, и потому онъ поручилъ мнѣ выслушать ваши замѣчанія или возраженія на его планъ. Сдѣлайте милость прочтите эту бумагу.
Съ этими словами Лушъ всталъ и подалъ ей свернутый листъ.
Рѣшившись не обнаруживать своихъ чувствъ передъ Лушемъ, Гвендолина не ожидала услышать, что ея мужъ зналъ при какихъ условіяхъ она вышла за него замужъ. Она не смѣла протянуть руки и взять бумагу, боясь, что Лушъ замѣтитъ ея смущеніе. Съ минуту Лушъ молча стоялъ передъ нею; наконецъ, она тихо, но все-же съ гордымъ пренебреженіемъ произнесла:
-- Положите бумагу на столъ и пройдите въ другую комнату.
Лушъ повиновался и, усѣвшись въ кресло въ маленькой гостиной, сказанъ самъ себѣ:
"Ее кажется покоробило... Она не подозрѣвала, какую цѣну придется заплатить за такой первоклассный товаръ, какъ Генлей Грандкортъ".
Но все-же ему казалось, что нищая молодая дѣвушка, выйдя замужъ за Грандкорта, получила болѣе, чѣмъ могла когда-нибудь ожидать, и что она выказала необыкновенную ловкость.. Ея обѣщаніе Лидіи, конечно, ничего не значило, а бѣгство за-границу оказалось геніальной хитростью.
Между тѣмъ Гвендолина собиралась съ силами, чтобъ прочесть бумагу. Это было необходимо. Ее побуждали къ этому всѣ волновавшія ее чувства: гордость, сопротивленіе упорной волѣ мужа, стремленіе къ свободѣ, укоры совѣсти и страхъ передъ новыми несчастіями. Но не легко было сразу понять дѣловой слогъ завѣщанія; наконецъ, она разобрала, что въ случаѣ неимѣнія сына отъ жены, Грандкортъ назначатъ своимъ наслѣдникомъ маленькаго Генлея. Вотъ все, что прямо ее интересовало,-- остальное-же, въ томъ числѣ назначеніе ей послѣ смерти Грандкорта нѣсколькихъ тысячъ и пожизненнаго владѣнія Гадсмиромъ, она пробѣжала вскользь. Того, что она узнала, ей было совершенно достаточно, и она могла отпустить Луша съ презрительной рѣшимостью, которая воскресла въ ней при мысли, что этимъ распоряженіемъ насчетъ наслѣдства ей хотѣли нанести окончательное униженіе. Она сунула бумагу въ первую попавшуюся книжку и вышла въ другую комнату, гдѣ ждалъ ее Лушъ. Увидя ее, онъ всталъ, но она, не останавливаясь, медленно прошла мимо и, бросивъ на него презрительный взглядъ, гордо сказала:
-- Скажите м-ру Грандкорту, что его распоряженія вполнѣ соотвѣтствуютъ моему желанію.
Лушу оставалось только восхищаться ея граціозной спиной и непреклоннымъ, смѣлымъ умомъ. Впрочемъ, онъ и не желалъ большей кары для нея и отправился съ удовольствіемъ въ клубъ, гдѣ его ожидалъ завтракъ съ салатомъ изъ гомара.
А Гвендолина?... Возвратившись домой, Грандкортъ нашелъ ее въ амазонкѣ, совершенно готовой для прогулки. Она рѣшилась не сказываться больной, не запираться въ свою комнату, а дѣйствовать совершенно въ духѣ какого-нибудь гордаго отвѣта, брошеннаго ей мужу. Поэтому, не давая себѣ времени на мучительное раздумье, она тотчасъ послѣ ухода Луша позвонила горничную и принялась за свой туалетъ съ обычнымъ вниманіемъ. Конечно, Грандкортъ хотѣлъ произвести на нее уничтожающее впечатлѣніе своимъ завѣщаніемъ, и, можетъ быть, впослѣдствіи она докажетъ ему, что это впечатлѣніе было совершенно противоположнымъ тому, котораго онъ ожидалъ, но теперь она могла только обнаруживать вызывающее удовольствіе. Она инстинктивно сознавала, что было-бы непростительнымъ самоуниженіемъ выразить какимъ-бы то ни было признакомъ свое раскаяніе въ ту минуту, когда ей напомнили, что она выходила замужъ сознательно, вполнѣ понимая всѣ условія предстоявшей ей брачной жизни... У нея не было времени обстоятельно обсудить, что предпринять въ будущемъ, и она только дала себѣ слово поразить мужа своимъ холоднымъ достоинствомъ. Она не только поѣхала съ нимъ верхомъ, но, возвратившись домой, переодѣлась и отправилась на званый обѣдъ: при этомъ не было ни малѣйшей перемѣны въ ея обращеніи съ мужемъ и даже -- характерная черточка -- она не взяла изъ рукъ горничной платокъ, случайно надушенный духами, которыхъ не терпѣлъ Грандкортъ. Гвендолина ни за что не хотѣла быть предметомъ отвращенія для человѣка, котораго она ненавидѣла; отвращеніе должно было оставаться всецѣло на ея сторонѣ.
Но не думать о томъ, что однажды пришло въ голову, все равно, что не слыхать звона въ собственномъ ухѣ. Мысль, неразрывно связанная съ нашими чувствами или страстями, проникаетъ всюду, какъ воздухъ, и разговоры, шутки, улыбки, поклоны -- это только медовый сотъ, черезъ который мысль свободно проходить, хотя не всегда выноситъ благоуханіе меда. Не углубляясь въ уединеніе, Гвендолина впродолженіи нѣсколькихъ часовъ невольно прошла черезъ цѣлый лабиринтъ мыслей, обсуждая и отвергая тысячи путей для безопаснаго выхода. Конечно, ее болѣе всего тяготило сознаніе, что Грандкортъ объяснилъ себѣ всѣ ея прошлые поступки самыми низкими побужденіями; она съ горечью вспомнила теперь объ его ухаживаніи и была вполнѣ увѣрена, что онъ, зная ея тайну, съ тѣмъ большимъ удовольствіемъ поборолъ ея безмолвное сопротивленіе до свадьбы и тиранилъ ее послѣ свадьбы. "Я потребую развода",-- было ея первою мыслю. Потомъ она прибавляла: "я брошу его, будетъ-ли онъ на это согласенъ или нѣтъ; если этотъ мальчикъ -- его наслѣдникъ, то я уже искупила свою вину". Однако, она не могла уяснить себѣ возможности практически исполнить это рѣшеніе. Какъ она могла возвратиться въ свое семейство, поселить въ немъ горе и произвести скандалъ въ покинутомъ ею обществѣ? Какая будущность предстояла м-съ Грандкортъ, возвратившейся къ ея бѣдной матери, которая снова погрязнетъ въ нищетѣ, тогда какъ одною изъ главныхъ причинъ, оправдывавшихъ бракъ Гвендолины, была помощь матери? Чѣмъ могла она оправдать бѣгство отъ мужа? Ея мать только плакала-бы, дядя совѣтовалъ-бы ей вернуться къ мужу, тетка и Анна съ испугомъ смотрѣли-бы на нее, а Грандкортъ могъ потребовать ее обратно. Настоять на разводѣ! Сказать это было легко, но она не могла привести ни одной благоразумной или законной причины для расторженія брака. Съ чего ей было начать? На что жаловаться? Каждое ея слово могло только послужить къ ея собственному обвиненію. "Нѣтъ, ужъ если мнѣ суждено быть несчастной" оканчивала она всѣ свои мечты о бѣгствѣ,-- "то лучше, чтобъ мое несчастіе было неизвѣстно никому". Къ тому-же, со своимъ обычнымъ сознаніемъ правды, она повторяла постоянно, что не имѣла никакого права жаловаться на добровольно, сознательно заключенную сдѣлку, а тѣмъ болѣе нарушить ее. Среди доводовъ, побуждавшихъ ее подчиниться своей судьбѣ, однимъ изъ главныхъ было инстинктивное сознаніе, что, бросивъ мужа, она разстанется и съ Дерондой. Соединеніе имени Деронды съ сомнительнымъ положеніемъ одинокой, разведенной жены было не мыслимо. И что-бы онъ сказалъ, если-бъ узналъ все? Конечно, онъ посовѣтовалъ-бы ей покорно переносить подготовленную себѣ судьбу, если она не была увѣрена, что, избравъ другой путь, она сдѣлается лучшей женщиной. А было-ли это возможно для одинокой, разочарованной, подозрительной для всѣхъ "бѣглянки", если-бъ ей и удалось достигнуть призрачной свободы? Бѣглая м-съ Грандкортъ была-бы болѣе жалкимъ существомъ, чѣмъ Гвендолина Гарлетъ, вынужденная учить дочерей епископа и подвергаться инспекторскому надзору м-съ Момпертъ. Интересно, что она ни разу болѣе не взглянула на бумагу, принесенную Лушемъ; спрятавъ ее въ шкатулку, она гордо рѣшилась не удовлетворять своего любопытства относительно назначенной ей доли наслѣдства, сознавая, что, въ глазахъ ея мужа и его наперсника, она была такимъ низкимъ созданіемъ, которое согласно на всѣ самыя позорныя условія для сохраненія своей блестящей, роскошной обстановки.
Дни шли за днями, недѣли за недѣлями, іюнь смѣнилъ май, а м-съ Грандкортъ оставалась по-прежнему на своемъ мѣстѣ, сіяя красотой, граціей и блескомъ среди обычныхъ удовольствій свѣтской жизни, начиная отъ слушанія въ воскресенье проповѣди моднаго проповѣдника до посѣщенія субботней оперы. Но можно-ли удивляться тому, что ея непокорная воля скрывала внутренній протестъ подъ маской внѣшняго подчиненія? Подобное явленіе встрѣчается часто, и многіе открыто объясняютъ это длиннымъ рядомъ самыхъ сложныхъ причинъ, хотя, въ сущности, они мирятся со своей судьбой только потому, что она является лучшимъ, чѣмъ всѣ другія возможныя для нихъ положенія. У бѣдной Гвендолины было въ одно и то-же время слишкомъ много и слишкомъ мало умственной силы и благороднаго мужества чтобъ дѣйствовать самостоятельно, выдѣляясь этимъ изъ безличной толпы. Неудивительно поэтому, что выраженіе ея лица и манеры принимали съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе холодный, рѣзкій оттѣнокъ, благодаря постоянной необходимости заглушать въ себѣ всякое проявленіе чувства.
Такъ, однажды утромъ, проѣзжая верхомъ по парку вмѣстѣ съ Грандкортомъ, она увидѣла на поворотѣ дороги прямо передъ собою чернокудрую красавицу съ маленькой дѣвочкой и стройнымъ мальчикомъ. Она тотчасъ узнала въ нихъ тѣхъ, съ которыми она менѣе всего желала-бы встрѣтиться. Они ѣхали шагомъ, и Грандкортъ сидѣлъ къ той сторонѣ, откуда показалось роковое видѣніе; Гвендолина поспѣшно отвернулась отъ проницательнаго взгляда устремленныхъ на нее черныхъ глазъ, а Грандкортъ проѣхалъ мимо, ни малѣйшимъ движеніемъ не выражая того, что онъ видѣлъ м-съ Глашеръ и своихъ дѣтей. Гвендолина вскипѣла злобой; ей стало стыдно за себя и досадно за Грандкорта. "Вы могли-бы хоть поклониться ей!",-- хотѣла она воскликнуть, но уста отказывались произнести эти слова. Если онъ, ея мужъ, не хотѣлъ при ней узнать то существо, которое она согнала съ принадлежащаго ей мѣста для того, чтобъ самой его занять, то могла-ли она его упрекнуть? Ей пришлось молчать....
М-съ Глашеръ не случайно попалась на-встрѣчу Гвендолинѣ, а намѣренно устроила эту сцену въ паркѣ. Она пріѣхала въ Лондонъ для покупки учебныхъ пособій дѣтямъ и, конечно, повидалась съ Лушемъ, который утѣшилъ ее увѣреніями, что, въ-концѣ-концовъ, побѣда останется на ея сторонѣ и, что бракъ Грандкорта съ Гвендолиной будетъ такъ или иначе расторгнутъ, и ея сынъ получитъ принадлежащее ему наслѣдство. Она имѣла также свиданіе и съ Грандкортомъ, который, какъ всегда, совѣтовалъ ей вести себя благоразумно, грозя въ противномъ случаѣ тяжелой карой, и выразилъ готовность быть болѣе обыкновеннаго щедрымъ, въ чемъ ему должны были помочь деньги, получаемыя имъ отъ сэра Гюго за Дипло. Хотя все это нѣсколько успокоило разгнѣванную Медузу и, улучшивъ ея матеріальное положеніе, пробудило въ ней блестящія надежды на будущее, она все-таки не могла отказать себѣ въ удовольствіи нанести ударъ соперницѣ неожиданнымъ появленіемъ передъ нею. Такъ змѣя, отброшенная въ сторону, все-же высовываетъ свое жало, хотя ея злоба уже вполнѣ безсильна. Узнавъ отъ Луша, когда именно Гвендолина ѣздитъ верхомъ по парку, она впродолженіи нѣсколькихъ дней поджидала ее, рискуя даже возбудить противъ себя негодованіе Грандкорта. Впрочемъ, у нея было отличное оправданіе: неужели она не имѣла права погулять съ дѣтьми въ паркѣ?
Но даже Лидія не могла предвидѣть, какъ сильно поразитъ Гвендолину встрѣча съ нею. Ее взволновало до глубины души то, что Грандкортъ не счелъ нужнымъ поклониться женщинѣ, которая нѣкогда была ему дороже всего на свѣтѣ и до сихъ поръ оставалась матерью его дѣтей. Вмѣстѣ съ тѣмъ, этотъ мрачный образъ женщины, отверженной общественнымъ мнѣніемъ, какъ-бы пролилъ новый свѣтъ на предстоявшую ей будущность въ случаѣ если-бъ и она покинула мужа. Неопредѣленный страхъ все болѣе и болѣе овладѣвалъ ею, и она чувствовала, что ей не было спасенія отъ этой блестящей тюрьмы. Да, ей не было другого спасенія, кромѣ смерти, но смерти не своей... Такая женщина, какъ Гвендолина, не могла-бы думать о своей смерти и рисовать себѣ мрачную картину вступленія въ невѣдомый міръ. Для нея доступнѣе была мысль о смерти Грандкорта... Но и это представлялось ей невѣроятнымъ. Его деспотическая власть надъ нею была, казалось, такъ сильна, что мысль о его смерти, какъ единственномъ средствѣ спасенія отъ укоровъ совѣсти и тяготѣвшаго надъ нею ига, соединялась въ ея умѣ съ другою мыслью -- что это спасеніе для нея невозможно. Ей казалось, что онъ будетъ вѣчно жить и вѣчно держать ее въ цѣпяхъ подъ своей непреклонной волей. Ей было страшно даже думать о его смерти: ей мерещилось, что за подобныя мысли онъ задушитъ е.е собственными руками.
Черезъ два дня послѣ встрѣчи съ м-съ І'лашеръ въ паркѣ Гвендолина была приглашена на большой концертъ у Клесмера, который жилъ въ великолѣпномъ домѣ на Гросвенерской площади, какъ настоящій князь музыки. Она съ нетерпѣніемъ ожидала этого вечера, зная, что она тамъ встрѣтитъ Деронду, и заранѣе приготовила фразу, которая, не выражая прямо того, что она никогда не рѣшилась-бы высказать, была-бы достаточно ясна, чтобъ онъ понялъ ея положеніе. Но Деронда, какъ нарочно, держался отъ нея въ сторонѣ, и она, боясь обнаружить свое нетерпѣніе, приняла на себя еще болѣе обыкновеннаго недоступный, холодный видъ, что даже подало поводъ м-ру Вандернуту замѣтить:
-- Однако, м-съ Грандкортъ вскорѣ сдѣлается достойной парой для своего мужа.
Наконецъ, когда Деронда случайно встрѣтился съ нею, она поспѣшно его остановила.
-- М-ръ Деронда, пріѣзжайте завтра ко мнѣ въ пять часовъ,-- сказала она смѣло и открыто, съ какимъ-то царскимъ величіемъ, точно разрѣшая ему давно просимую аудіенцію.
-- Непремѣнно!-- отвѣтилъ Деронда съ низкимъ поклономъ.
Онъ, было, подумалъ, не лучше-ли ему написать Гвендолинѣ, что не можетъ пріѣхать? До сихъ поръ онъ тщательно избѣгалъ посѣщенія Грандкортовъ, но никакъ не могъ рѣшиться сдѣлать что-нибудь непріятное Гвендолинѣ, а его отказъ, мотивированный или дѣйствительнымъ равнодушіемъ съ его стороны или искусственной пародіей на равнодушіе, былъ-бы одинаково оскорбителенъ. Поэтому онъ рѣшился сдержать свое слово.
На слѣдующій день Гвендолина, подъ предлогомъ нездоровья, отказалась отъ прогулки верхомъ, когда лошади стояли уже у крыльца. Она боялась, однако, что Грандкортъ также останется дома, но онъ не сдѣлалъ никакого замѣчанія и молча уѣхалъ. Приказавъ никого не принимать, кромѣ м-ра Деронды, она сошла въ гостиную и стала ходить взадъ и впередъ въ нервномъ раздраженіи. Ее тревожила мысль, что Деронда вскорѣ явится сюда, и она будетъ принуждена говорить съ нимъ; то, что она цѣлыми часами готовилась ему сказать, теперь казалось ей невозможнымъ, произнести. Какая-то странная застѣнчивость впервые удерживала ее отъ откровеннаго обращенія съ нимъ, и теперь, когда уже было поздно, она стала опасаться, не счелъ-ли онъ ея приглашеніе неприличнымъ. Въ такомъ случаѣ онъ, конечно, перестанетъ ее уважать. По черезъ мгновеніе она отогнала отъ себя эту страшную мысль. Насколько велико было волненіе Гвендолины, доказывало одно обстоятельство, хотя и мелкое, но никогда съ нею до сихъ поръ неслучавшееся. Неожиданно увидавъ себя въ большомъ зеркалѣ, она вдругъ замѣтила, что ея лицо и бѣлоснѣжная шея слишкомъ рельефно выдавались на темномъ фонѣ ея чернаго платья. Она быстро отвернулась, побѣжала въ будуаръ и, схвативъ кружевную косынку, накинула ее на себя такъ, что скрыла всю голову и шею, оставляя открытымъ только лицо. Этимъ явнымъ презрѣніемъ къ своей внѣшности она думала уничтожить всякое подозрѣніе кокетства съ ея стороны; вмѣстѣ съ тѣмъ ей казалось, что ея нервное волненіе не будетъ такъ замѣтно. Но черныя кружева не могли скрыть тревожнаго блеска ея глазъ и нервную дрожь ея губъ.
Она стояла посреди комнаты, когда вошелъ Деронда, и съ перваго взгляда замѣтила, что въ немъ также произошла какая-то перемѣна. Она не могла-бы ясно опредѣлить, въ чемъ именно она состояла, но онъ не казался уже такимъ счастливымъ, какъ всегда, и говорилъ съ нею какъ-то принужденно. Они оба поздоровались очень сухо и Гвендолина не сѣла, а облокотилась на спинку кресла. Деронда остановился противъ нея, держа въ рукахъ шляпу. Оба они не знали, что сказать, и хотя мысли его были совершенно далеки отъ Гвендолины, она приняла его смущеніе за отраженіе своего.
-- Вы удивляетесь, что я васъ просила пріѣхать?-- оказала она, наконецъ, нерѣшительно:-- я хотѣла кое-что у васъ спросить. Вы сказали, что я въ жизни ничего не знаю. Это правда. Но у кого-же мнѣ спросить совѣта, если не у васъ?
Въ эту минуту она чувствовала совершенную невозможность сказать ему то, что хотѣла. Деронда видѣлъ ея необычайное волненіе, и, предчувствуя новую вспышку, промолвилъ грустнымъ, нѣжнымъ тономъ:
-- Я сожалѣю только о томъ, что могу принести вамъ такъ мало пользы.
Эти слова придали ей смѣлость, и она продолжала поспѣшно, какъ-бы торопясь все высказать:
-- Я хотѣла вамъ сказать, что много думала о вашемъ совѣтѣ... Но что дѣлать, я не могу перемѣниться... Все меня окружающее возбуждаетъ во мнѣ только дурныя чувства. Я должна жить по-прежнему... Я не могу ничего измѣнить... Это невозможно!..
Она остановилась на минуту, какъ-бы сознавая, что неможетъ подыскать подходящаго слова, но потомъ продолжала такъ-же поспѣшно:
-- Но если я буду вести прежнюю жизнь, я сдѣлаюсь еще хуже. А я не хочу этого! Я хочу исправиться. Я знаю, что есть хорошіе люди и что они счастливы, а я -- презрѣнное существо. Я чувствую, что ненавижу людей. Я хотѣла бѣжать, но не могу. Многое меня удерживаетъ. Вы, можетъ быть, думаете, что мнѣ все равно? Нѣтъ, я все чувствую и всего боюсь. Я боюсь сдѣлаться совсѣмъ дурной. Скажите, что мнѣ дѣлать?
Говоря это, она забыла обо всемъ, кромѣ своего несчастнаго положенія, которое она хотѣла обрисовать Дерондѣ въ этихъ отрывочныхъ, неясныхъ словахъ. Глаза ея были широко раскрыты и болѣзненно сверкали, а въ голосѣ ея, едва возвышавшемся надъ шопотомъ, слышалось сдержанное рыданіе.
То, что чувствовалъ Деронда въ эту минуту, онъ впослѣдствіи называлъ страшнымъ, невыносимымъ. Слова казались ему теперь столь-же безсильными для спасенія бѣдной Гвендолины, какъ, если-бъ дѣло шло о спасеніи погибавшаго въ морѣ корабля. Какъ могъ онъ однимъ словомъ измѣнить горькую судьбу этого юнаго созданія? Онъ боялся что-нибудь промолвить. Слова, которыя вертѣлись у него на языкѣ, казались только выраженіемъ безпомощнаго отчаянія. Прежде всего онъ хотѣлъ ей сказать: "Признайтесь во всемъ мужу, не скрывайте отъ него ничего". Но эту мысль надо было развить подробно, а онъ не успѣлъ еще произнести перваго слова, какъ дверь отворилась, и Грандкортъ вошелъ въ комнату.
Онъ нарочно вернулся, чтобъ подтвердить свое подозрѣніе. Предствившаяся ему картина поразила его: онъ увидѣлъ лицо Гвендолины, искаженное горемъ, и Деронду, стоящаго въ трехъ шагахъ, и смотрѣвшаго на нее съ такимъ нѣжнымъ сожалѣніемъ, какъ-будто онъ присутствовалъ при послѣдней борьбѣ съ жизнью любимаго существа. Не выразивъ ни малѣйшаго удивленія, Грандкортъ кивнулъ головою Дерондѣ, снова взглянулъ на Гвендолину и, пройдя мимо нихъ, спокойно опустился въ кресло.
Увидавъ мужа, Гвендолина вздрогнула, но не двинулась съ мѣста. Въ эту минуту она не могла прикидываться и чувствовала только тупое отчаяніе при мысли, что ея свиданіе съ Дерондой прервано, что занавѣсъ опустился. Естественно опасаясь послѣдствій этой сцены для нея и чувствуя, что, оставаясь долѣе, онъ только увеличилъ-бы подозрѣнье Грандкорта, Деронда просто сказалъ:
-- Прощайте, я не могу здѣсь оставаться долѣе.
Онъ протянулъ ей руку, и она позволила ему пожать ея холодные пальцы, но не промолвила ни слова.
Когда онъ ушелъ, Гвендолина опустилась въ кресло въ какомъ-то тупомъ ожиданіи пытки. Но Грандкортъ, казалось, не обратилъ на нее никакого вниманія; онъ довольствовался тѣмъ, что доказалъ ей невозмоягность его обманывать. Вечеромъ они должны были ѣхать на балъ; Гвендолина подъ предлогомъ нездоровья отказалась и онъ, даже не улыбнувшись, поѣхалъ одинъ.
На слѣдующее утро онъ опокойно произнесъ:
-- Я отправляюсь на яхтѣ въ Средиземное море.
-- Когда?-- спросила Гвендолина, и въ сердце ея проснулась надежда.
-- Послѣ завтра. Яхта стоитъ въ Марсели. Лушъ поѣхалъ впередъ, чтобы все приготовить.
-- Я приглашу на это время маму погостить ко мнѣ, сказала Гвендолина съ неожиданной радостью.
-- Нѣтъ: ты поѣдешь со мной...