ГЛАВА XLII
Въ утро того дня, когда Эсѳирь ѣздила къ отцу, Джерминъ еще не зналъ о ея пребываніи въ Тренсомъ-Кортѣ. Это происходило отчасти оттого, что, нѣсколько дней спустя послѣ критическаго свиданія съ Гарольдомъ, дѣла оторвали его неожиданно на югъ Англіи, и онъ долженъ былъ извѣстить Гарольда о своемъ отъѣздѣ. Онъ не замедлилъ сообщить ему и о возвращеніи своемъ; но Гарольдъ ровно ничѣмъ не отозвался въ отвѣтъ. Дни проходили, не принося ему ни одного слуха объ Эсѳири, потому что всѣ подобные толки исключительно сосредоточивались въ конгрегаціи Лайона. Но въ этотъ день посѣщенія Эсѳирью Мадьтусова подворья, миссъ Джерминъ, прогуливаясь, увидѣла, какъ она садилась въ карету Тренсоыовъ, которую она еще раньше замѣтила у въѣзда въ городъ,-- и поѣхала по дорогѣ къ Малымъ Треби. Это свѣденіе черезъ нѣсколько часовъ дошло и до изумленнаго слуха Митью Джермина.
Джерминъ былъ совершенно лишенъ тѣхъ указаній и мелкихъ звеньевъ событій, которыя обусловливали, вызывали предположенія Христіана и постепенно дали ему возможность вполнѣ овладѣть фактами. Онъ также не подозрѣвалъ многихъ изъ дѣловыхъ побужденій своего покорнаго слуги Джонсона и потому не могъ сразу сообразить, какимъ образомъ дошло до Гарольда свѣденіе о томъ, что Эсѳирь была послѣдней представительницей Байклифовъ. Дочери его, разумѣется, какъ и многіе другіе, пришли къ заключенію, что Тренсомы, ища гувернантки для маленькаго Гарри, остановили выборъ свой на Эсѳири, и что вѣроятно ей предложили очень значительную плату, такъ-какъ, разумѣется, необходимо, чтобы мальчикъ одновременно учился по-англійски и по-французски. Джерминъ, слушая эти предположенія, въ первую минуту подумалъ, что они могутъ быть справедливы и что Гарольдъ все еще не знаетъ, что подъ одною крышею съ нимъ находится законный владѣтель фамильнаго состоянія.
Но умъ подъ гнетомъ страшной тревоги не легко поддается такимъ простымъ объясненіямъ. Одна подпорка, поддерживающая наши надежды, непремѣнно покажется хрупкой, непрочной, и если долго на нее смотрѣть, она даже какъ будто начнетъ колебаться. Отъ этого невѣденія Гарольда зависѣло слишкомъ много; и хотя Джерминъ еще не догадывался, какимъ путемъ разоблачились и слились въ положительный фактъ различныя отрывочныя свѣденія, которыя онъ воображалъ своею личною тайною и стало-быть своимъ щитомъ, онъ все-таки совершенно ясно видѣлъ, каковъ можетъ быть результатъ этого открытія. Гарольдъ Тренсомъ нетолько не будетъ больше бояться его, но, женившись на Эсѳири (Джерминъ сразу почувствовалъ увѣренность въ этомъ исходѣ), онъ торжественно избавится отъ всякихъ непріятныхъ послѣдствій и можетъ совершенно спокойно доставить себѣ удовольствіе разорить въ конецъ Матью Джермина. Предчувствіе торжества врага во всякомъ случаѣ достаточный поводъ къ раздраженію. По нѣкоторымъ причинамъ поводъ этотъ былъ особенно дѣйствителенъ въ этомъ случаѣ. Но Джермину некогда было предаваться безполезнымъ ощущеніямъ: ему нужно было обдумать средство избавиться отъ неминуемаго разоренія, которое рисовалось въ его мысляхъ съ настойчивой, безобразной рѣзкостью. Человѣкъ шестидесяти лѣтъ, съ женой и дочерьми, ничего не подозрѣвающими и готовыми разрыдаться и упасть въ обморокъ, при неожиданномъ открытіи, и попрекать его всю жизнь за тяжелую долю, на которую онъ ихъ обрекъ,-- съ умомъ и привычками, твердо сложившимися подъ теченіемъ лѣтъ,-- человѣкъ, неспособный видѣть сносной, возможной почвы иначе, какъ при полномъ господствѣ и благосостояніи,-- такой человѣкъ неизбѣжно долженъ считать перспективу разоренія настолько ужасной и невыносимой, чтобы ухватиться за самыя непріятныя, незавидныя средства спасенія. Онъ, по всей вѣроятности, предпочтетъ всякое частное презрѣніе, которое избавило бы его отъ публичнаго позора или сохранило бы ему деньги въ карманѣ,-- предпочтетъ униженіе -- лишеніямъ и тяжелой зависимости въ старости, печальному очагу, который придется топить очень скупо, и бѣдному дому, въ которомъ всѣ близкія женщины будутъ смотрѣть пасмурно и угрюмо. Но хотя бы человѣку и хотѣлось улизнуть черезъ водосточную трубу,-- труба, съ выходомъ на сухой, чистый воздухъ, не всегда бываетъ подъ рукою. Убѣжать, особенно тайкомъ, кажется издали весьма удобнымъ и приличнымъ средствомъ, весьма хорошей замѣной права убѣжища; но при ближайшемъ разсмотрѣніи часто оказывается и неудобнымъ, и едва ли возможнымъ.
Джерминъ, по зрѣломъ обсужденіи своего положенія, увидѣлъ, что у него въ распоряженіи весьма немного средствъ, да и средства-то весьма незавидныя. Но онъ скоро рѣшилъ въ умѣ, что ему слѣдуетъ сдѣлать прежде всего. Онъ написалъ м-ссъ Тренсомъ, прося ее назначить часъ для частнаго свиданія съ нею: онъ зналъ, что она пойметъ, что этотъ часъ долженъ быть изъ числа тѣхъ часовъ, въ которые Гарольдъ не бываетъ дома. Запечатывая письмо, онъ все еще питалъ слабую надежду на то, что на этомъ свиданіи онъ можетъ удостовѣриться, что въ Тренсомъ-Кортѣ ничего не знаютъ о происхожденіи Эсѳири; но и въ самомъ худшемъ случаѣ можетъ быть найдется какая-нибудь поддержка въ м-ссъ Тренсомъ. Какъ нѣжныя отношенія могутъ быть намъ полезны даже тогда, когда перестанутъ быть нѣжными! Къ наше время и въ нашемъ обществѣ гораздо меньше людей, пускающихся смѣло и увѣренно на рискованныя или преступныя дѣла, по внезапному внушенію какого-нибудь тщеславнаго, порочнаго побужденія, чѣмъ такихъ людей, которые идутъ къ дурной цѣли годами постепенныхъ, не сознаваемыхъ запросовъ, требованій эгоизма, раскинувшаго свои фибры широко и далеко въ путаницѣ заботъ и тревогъ ежедневной жизни.
Дня черезъ два послѣ этого письма, Джерминъ вошелъ въ маленькую гостиную Тренсомъ-Корта. Маленькая гостиная была прелестной комнатой въ возобновленномъ видѣ: въ ней было два хорошенькихъ бюро съ инкрустаціями, большія китайскія вазы съ восхитительными ароматами, группы цвѣтовъ въ овальныхъ рамкахъ по стѣнамъ и портретъ м-ссъ Тренсомъ въ бальномъ костюмѣ 1800 года, съ садомъ на заднемъ фонѣ. Эта блестящая молодая женщина глядѣла съ улыбкой на Джермина, когда онъ проходилъ по комнатѣ; и кромѣ этого взгляда, въ гостиной не было пока никакого другаго. Онъ не могъ не встрѣтить его, ходя по комнатѣ, съ шляпою въ рукахъ за спиною,-- не могъ не вспомнить многаго, поднявшагося съ души при взглядѣ на эту улыбку; но умъ его былъ исключительно направленъ на переложеніе каждаго воспоминанія въ оцѣнку собственнаго своего достоинства. Когда онъ былъ молодымъ человѣкомъ, передъ нимъ открывалось множество дорогъ; можетъ быть, еслибъ онъ тогда не вступилъ (главнымъ образомъ, разумѣется, имѣя въ виду общественное мнѣніе, потому что къ чему бы послужили его личныя чувства безъ этой поддержки?) на путь, по которому теперь шелъ, можетъ быть было бы для него лучше.!"о всякомъ случаѣ, ему на долю можетъ выпасть теперь самое худшее на этомъ пути, а между тѣмъ ему казалось, что онъ больше, другихъ имѣлъ бы право на самое лучшее. Счастливый Язонъ, какъ намъ извѣстно изъ Эврипида, усердно благодарилъ богиню и былъ твердо увѣренъ въ томъ, что онъ ничѣмъ не обязанъ Медеѣ: Джерминъ можетъ быть не зналъ этого, но тоже считалъ себя свободнымъ отъ обязательствъ, а другихъ кругомъ обязанными ему, съ врожденной безсовѣстностью ничуть не меньше Язона.
Не прошло и трехъ минутъ, и какъ-будто волшебствомъ, блестящая, молодая, улыбающаяся женщина сошла со стѣны и показалась на порогѣ изсохшею и поблекшею подъ многими зимами, и съ губами и глазами, навсегда утратившими улыбку. Джерминъ подошелъ къ ней и пожалъ ей руку, но никто изъ нихъ не сказалъ ни слова въ привѣтствіе. М-ссъ Тренсомъ сѣла и указала, на стулъ противъ себя.
-- Гарольдъ уѣхалъ въ Ломфордъ, начала она сдержаннымъ голосомъ.-- Вы хотѣли сообщить мнѣ что-то особенное?
-- Да, сказалъ Джерминъ своимъ мягкимъ и почтительнымъ тономъ.-- Въ послѣдній разъ, когда я былъ здѣсь, я не имѣлъ возможности переговорить съ вами; но мнѣ очень хотѣлось бы узнать, извѣстно ли вамъ, что произошло между мной и Гарольдомъ.
-- Да, онъ мнѣ все разсказалъ.
-- Онъ сказалъ вамъ, что затѣялъ противъ меня искъ и отчего пріостановилъ его?
-- Да; а развѣ вы получили извѣстіе о томъ, что онъ снова его поднялъ?
-- Нѣтъ, сказалъ Джерминъ съ очень непріятнымъ ощущеніемъ.
-- Но конечно онъ это сдѣлаетъ, сказала м-ссъ Тренсомъ.-- Ему нѣтъ никакого основанія не дѣлать.
-- Стало-быть онъ рѣшился потерять имѣніе?
-- Не думаю. Кажется ему съ этой стороны не угрожаетъ никакой опасности. А еслибъ и была опасность, то совершенно независящая отъ васъ. Онъ по всей вѣроятности женится на этой дѣвушкѣ.
-- Такъ онъ стало-быть все знаетъ? спросилъ Джерминъ, и лицо его подернулось тучами.
-- Все. Вамъ нечего и думать о преобладаніи надъ нимъ; вы ровно ничего не добьетесь. Я всегда желала, чтобы Гарольдъ былъ счастливъ -- и онъ счастливъ, сказала м-ссъ Тренсомъ съ глубокой горечью.-- Онъ не мою звѣзду наслѣдовалъ.
-- Вы не знаете, какимъ образомъ онъ пріобрѣлъ свѣденія объ этой дѣвушки?
-- Нѣтъ; но и она знала все, прежде чѣмъ мы начали говорить. Это не секретъ.
Джерминъ былъ окончательно смущенъ безвыходностью положенія, которому никакъ не могъ придумать объясненія. Онъ подумалъ-было о Христіанѣ, но эта мысль ровно ничего не разъяснила; только самое роковое, самое грозное было ясно и несомнѣнно; у него не было больше тайны, которая могла бы его выручить.
-- Вы знаете, что эта тяжба можетъ меня разорить.
-- Онъ сказалъ мнѣ, что имѣетъ въ виду непремѣнно разорить васъ. Но если вы воображаете, что я могу что нибудь сдѣлать, пожалуйста отложите всякое попеченіе. Я сказала ему, какъ только могла яснѣе и опредѣлительнѣе, что я не желаю, чтобы онъ затѣвалъ публичную тяжбу съ вами, и что вы вѣроятно согласитесь на какую-нибудь сдѣлку безъ огласки. Больше я ничего не могла сдѣлать. Но онъ меня не послушаетъ, ему нѣтъ дѣла до моихъ чувствъ. Онъ гораздо больше думаетъ и заботится о м. Тренсомѣ, чѣмъ обо мнѣ. Онъ также мало придаетъ значенія моимъ словамъ, какъ еслибъ я была старымъ сказочникомъ.
-- Дѣло въ томъ, что все это крайне непріятно, крайне тяжело для меня, сказалъ Джерминъ тономъ, какимъ обыкновенно высказываютъ упреки.
-- Три мѣсяца тому назадъ я насъ умоляла все вынести, на все согласиться, только чтобы не ссориться съ нимъ.
-- Да я и не ссорился съ нимъ. Онъ первый искалъ всегда ссоры со мною. Я много выносилъ, больше чѣмъ вынесъ бы кто-либо другой. Онъ первый оскалилъ на меня зубы.
-- Онъ видѣлъ многое, что ему на нравилось, а мужчины не то что женщины, сказала м-ссъ Тренсомъ. Къ этихъ словахъ крылся горькій намекъ.
-- Все это крайне непріятно, крайне тяжело для меня, сказалъ Джерминъ, намѣренно усиливая удареніе. Онъ всталъ, прошелся шага два, потомъ повернулся и положилъ руку на спинку кресла.-- Разумѣется, въ этомъ дѣлѣ законъ не можетъ быть единственной мѣркой справедливости. Я много приносилъ жертвъ въ прошедшемъ. Я принесъ въ жертву много выгодныхъ дѣлъ, чтобы всецѣло предаться вашимъ фамильнымъ интересамъ, и въ старой большой тяжбѣ вы бы разорились въ конецъ безъ моей помощи.
Онъ опять прошелся нѣсколько шаговъ, положилъ шляпу, которую до сихъ поръ держалъ въ рукахъ, и сунулъ руки въ карманы, возвратясь на прежнее мѣсто. М-ссъ Тренсомъ сидѣла неподвижно какъ мраморная и почти такая же блѣдная. Руки ея скрестились на колѣняхъ. Человѣкъ этотъ, когда-то молодой, стройный и красивый, не разъ стоялъ передъ ней на колѣняхъ и страстно цѣловалъ эти руки, и ей казалась особенно поэтичной и увлекательной такая страсть, выходящая за предѣлы будничной, домашней жизни.
-- Я, какъ вамъ извѣстно, сильно покривилъ совѣстью въ дѣлѣ Байклифа. Я говорилъ вамъ все тогда. Я говорилъ вамъ, что меня очень тревожатъ этотъ свидѣтель, я говорилъ вамъ, что его необходимо упрятать куда-нибудь. И мы его упрятали -- въ тюрьму. Я знаю, я вполнѣ сознаю, что это самое черное пятно на моей жизни; и я низачто не рѣшился бы сдѣлать этого, еслибъ не былъ тогда подъ обаяніемъ, которое способно подвинуть человѣка рѣшительно на все. Что могъ для меня тогда значить одинъ проигранный процессъ? Я былъ молодъ и холостъ -- передо мной была еще вся жизнь.
-- Да, сказала м-ссъ Тренсомъ тихо. Жаль, что вы не выбрали чего-нибудь другаго.
-- Но что жъ было бы тогда съ вами? сказалъ Джерминъ, все болѣе и болѣе запутываясь въ стараніи выгородить и оправдать себя. Вѣдь мнѣ нужно было думать и о васъ. Вѣдь вамъ не хотѣлось тогда, чтобы я выбралъ что-нибудь другое?
-- Конечно, сказала м-ссъ Тренсомъ съ сосредоточенной горечью, но попрежнему тихо и медленно,-- больше всѣхъ виновата я.
Эгоизмъ обыкновенно бываетъ тупъ въ аргументаціи; но Джерминъ не настолько еще загрубѣлъ и зачерствѣлъ, чтобы не чувствовать колкостей м-ссъ Тренсомъ. И это еще больше усилило его раздраженіе.
-- Едва ли, отвѣчалъ онъ съ легкой усмѣшкой презрѣнія.-- Вамъ нужно было спасти имѣніе и сохранить положеніе въ свѣтѣ, не говоря уже ни о чемъ другомъ. Я очень хорошо помню, какъ вы сказали мнѣ: "Умный адвокатъ можетъ все сдѣлать, если захочетъ; можетъ даже сдѣлать невозможное возможнымъ. И Тренскомъ-Кортъ будетъ навѣрное принадлежать современемъ Гарольду Онъ былъ тогда ребенкомъ.
-- Я сама многое помню слишкомъ хорошо: вы лучше сразу скажите, какая цѣль всѣхъ этихъ припоминаній.
-- Цѣль? Да ничто иное, какъ желаніе быть справедливымъ, добиться правды. Отношенія, въ которыхъ я тогда состоялъ, никакимъ образомъ не могли бы побудить меня считать себя связаннымъ тѣми формальностями, который придуманы для взаимнаго огражденія интересовъ людей чужихъ другъ другу. Мнѣ часто ужасно было трудно изворачиваться и доставать деньги, необходимыя для уплаты долговъ и для дальнѣйшаго веденія дѣлъ: и какъ я уже говорилъ раньше, я отказался отъ всѣхъ другихъ каріеръ, отъ всякой другой возможности выйдти въ люди, которая могла бы мнѣ представиться, еслибъ я не остался въ этой глуши въ ту критическую пору моего вступленія въ свѣтъ. Еслибъ можно было передать словами все, что тогда было, всякій нашелъ бы неестественной, гнусной несправедливостью намѣреніе опозорить меня и разорить, послѣ всего что я дѣлалъ въ прошломъ для семьи.
Джерминъ помолчалъ съ минуту и потомъ прибавилъ:
-- И въ мои годы... и съ семьей на шеѣ... и послѣ всего что было... я думалъ, что вы ни передъ чѣмъ не остановитесь, только чтобы не довести дѣла до этой крайности.
-- Да развѣ я не старалась? Это то и составляетъ мое несчастіе. Попытка власти, вліянія разыгралась для меня сознаніемъ полнаго безсилія.
-- Нѣтъ, не можетъ быть. Вы значилъ не все пустили въ ходъ, не измѣрили всей вашей власти. Вы положительно могли бы спасти меня, еслибъ хотѣли. Гарольдъ низачто не пошелъ бы противъ меня... еслибъ зналъ всю правду.
Джерминъ сѣлъ, прежде чѣмъ произнести послѣднія слова. Онъ слегка понизилъ голосъ. Онъ имѣлъ видъ человѣка, думающаго, что онъ приготовилъ путь къ полному соглашенію и пониманію. Странно, удивительно, что человѣкъ, всегда пикировавшійся умѣньемъ ходить, обращаться съ съ женщинами,-- могъ вести себя такъ, какъ велъ себя Джерминъ въ этомъ случаѣ; но мы сплошь и рядомъ видимъ, какъ эгоистическая черствость парализуетъ отличныя врожденныя свойства, побуждаетъ человѣка въ здравомъ разсудкѣ кричать, когда крикъ вовсе неумѣстенъ, и человѣка благовоспитаннаго -- быть невѣжливымъ, когда вѣжливость могла бы быть крайне полезной.
Когда Джерминъ, сѣвъ и опершись локтемъ на колѣно, произнесъ послѣднія слова -- "еслибъ зналъ всю правду",-- неподвижное тѣло м-ссъ Тренсомъ слегка задрожало, и глаза мгновенно сверкнули, какъ у животнаго, готоваго ринуться на добычу.
-- И вы думали, что я скажу ему? спросила она негромко, но съ металлическимъ звукомъ въ голосѣ.
-- Да развѣ ему не слѣдуетъ все узнать? сказалъ Джерминъ болѣе привѣтливымъ и убѣжденнымъ тономъ.
Можетъ быть самая страшная, самая ужасная иронія человѣческой доли заключается въ глубокой правдѣ, выходящей изъ устъ, не имѣющихъ никакихъ правъ произносить ее.
-- Я этого никогда не скажу ему! крикнула м-ссъ Тренсомъ, вскакивая и вся трепеща страстью, какъ-будто вновь помолодившею ее. Руки, крѣпко стиснутыя, повисли внизъ, глаза и губы утратили безпомощное выраженіе горечи и скорби и вдругъ воодушевились и вскинулись энергіей.-- Вы высчитали всѣ жертвы, принесенныя мнѣ: онѣ у васъ всѣ на счету, какъ видно, и это необходимо; иначе многихъ изъ нихъ никто бы не подозрѣвалъ и не замѣтилъ. Но вы приносили эти жертвы, когда онѣ казались вамъ пріятными, когда вы говорили мнѣ, что онѣ составляли ваше счастье, когда вы говорили, что я уступаю, что я приношу жертву, я оказываю милость.
Джерминъ тоже всталъ и сложилъ руки на спинкѣ стула. Онъ видимо поблѣднѣлъ, но какъ будто собирался говорить.
-- Молчите! сказала м-ссъ Тренсомъ рѣшительно.-- ни слова больше. Вы довольно сказали; теперь буду говорить я. Я тоже приносила жертвы, но уже тогда, когда онѣ мнѣ не могли дать никакого счастья, когда я увидѣла, что я дѣйствительно сдѣлала вамъ много уступокъ,-- когда я увидѣла, что ваша нѣжность превратилась въ расчетъ,-- когда я увидѣла, что вы заботитесь только о себѣ, а меня ни въ грошъ не ставите. Я выслушала ваши объясненія о вашихъ обязанностяхъ, о вашей репутаціи, о привязанности къ намъ одной добродѣтельной молодой особы. Я все вынесла; я закрыла глаза; я лучше готова была бы умереть, чѣмъ дѣлать сцены человѣку, котораго и любила и упрекнуть его въ лицо за превращеніе моей любви въ выгодную сдѣлку -- Голосъ м-ссъ Тренсомъ слегка дрожалъ при этихъ послѣднихъ словахъ, и она съ минуту помолчала; но когда она снова заговорила, казалось, будто дрожаніе въ голосѣ замерзло въ колючую, ледяную сосульку.-- Я думаю, мнѣ кажется, что еслибъ любовникъ выкралъ деньги изъ кармана, у женщины не хватило бы духа говорить объ этомъ, сознаваться въ этомъ. Я не говорю, чтобы я не боялась васъ: я всегда васъ боялась, а теперь вижу, что этотъ страхъ былъ не безъ основанія.
-- М-ссъ Тренсомъ, сказалъ Джерминъ, побѣлѣвъ до самыхъ губъ,-- не прибавляйте ничего больше. Я беру назадъ все, что было оскорбительнаго въ моихъ словахъ.
-- Вы ничего не можете взять назадъ. Развѣ можно извиняться трусостью?... И я заставила васъ кривить совѣстью? запятнала вашу непорочность, вашу чистоту?... Я думаю, что даже у демоновъ больше честности -- что и они не такъ безстыдны во взаимныхъ отношеніяхъ. Я не промѣняла бы жалкой, несчастной доли женщины на долю мужскую теперь, когда вижу, какъ жалокъ, какъ низокъ можетъ быть мужчина. Нужно быть мужчиной, во-первыхъ, чтобы сказать женщинѣ, что ея любовь обязала, поработила ее вамъ до конца жизни, а во-вторыхъ -- потребовать отъ нея расплаты за прошлое разрывомъ послѣднихъ нитей между нею и ея сыномъ!....
-- Я ничего не требую, сказалъ Джерминъ сурово. Онъ начиналъ находить это невыносимымъ. Простая, животная сила мужчины начала возмущаться въ немъ. Ему почти хотѣлось придушить эту женщину.
-- Нѣтъ: вы требуете -- вамъ непремѣнно хочется этого. Я все это время не выходила изъ-подъ страха. Съ тѣхъ поръ какъ Гарольдъ вернулся домой, я не сплю по ночамъ. Мнѣ все казалось, что ваши отношенія непремѣнно дойдутъ до чего-нибудь страшнаго -- пожалуй до убійства. Я вполнѣ сознавала весь ужасъ того, что онъ не знаетъ всей правды. И можетъ быть я дошла бы наконецъ собственнымъ своимъ побужденіемъ до того, что сказала бы ему все и сдѣлала бы его такимъ несчастнымъ, какъ я сама,-- только чтобы спасти васъ....
Опять голосъ слегка дрогнулъ, какъ-будто женственной нѣжностью и состраданіемъ. Но она сейчасъ же продолжала дальше:
-- Но теперь -- послѣ того, что вы сказали,-- я ему никогда ничего не скажу! Разоряйтесь -- или нѣтъ, придумайте что-нибудь еще болѣе позорное, чтобы спасти себя. Я согрѣшила, и грѣхъ мой признается на судѣ вдвое тяжелѣе, вдвое непростительнѣе, потому что я согрѣшила изъ-за такого человѣка, какъ вы.
И, почти непосредственно за этими словами, м-ссъ Тренсомъ вышла изъ комнаты. Обитая дверь затвориласъ за ней безшумно, и Джерминъ остался одинъ.
Онъ постоялъ нѣсколько минутъ молча и неподвижно. Люди въ моменты запальчиваго упрека, особенно когда негодованіе вызывается въ нихъ личными ихъ побужденіями, никогда не бываютъ настолько правы, чтобы лицо, на которомъ обрушивается ихъ гнѣвъ, не нашло возможности протестовать противъ какой-нибудь неосновательности или несправедливости ихъ вспышки.
Еслибъ Джерминъ былъ способенъ сознавать, что онъ вполнѣ заслужилъ эту кару, онъ не произнесъ бы словъ, накликавшихъ ее ему на голову. Мужчины не проникаются раскаяніемъ и сердечнымъ сокрушеніемъ противъ самихъ себя, когда судьба исполасываетъ имъ спину плетью до рубцовъ; они, напротивъ, проникаются злобою на судьбу и ропщутъ на плеть. Когда м-ссъ Тренсомъ исчезла за дверью, Джерминъ подумалъ только, что она злая женщина и не хочетъ дѣлать по немъ. И его поддерживало, подзадоривало въ этомъ стремленіи оправдаться внутреннее повтореніе того, что онъ уже высказалъ ей самой: что Гарольду непремѣнно слѣдовало узнать всю правду. Онъ не принялъ въ расчетъ (да и возможно ли было ему имѣть это въ виду?) раздраженія и омерзенія, вызваннаго, возбужденнаго его дерзкимъ желаніемъ разыграть роль праваго и невиннаго. Человѣкъ, укравшій дароносицу и испугавшійся преслѣдованія суда, можетъ чувствовать родъ раскаянія, которое побудитъ его побѣжать обратно въ темную церковь и положить дароносицу на прежнее мѣсто; но если, поступая такимъ образомъ, онъ шепнетъ на исповѣди, что его побудило къ этому внезапное сознаніе святости чужой собственности вообще и дароносицы въ особенности, едва ли охотнѣе извинятъ его. И въ самомъ дѣлѣ, иногда понятно, отчего святые предпочитаютъ свѣчи словамъ, особенно отъ тѣхъ молельщиковъ, у которыхъ есть пушокъ на рыльцѣ. Нѣкоторая доза честности и благородства внушила бы Джермину сознаніе, что онъ утратилъ безвозвратно основаніе, которое могло бы дать ему возможность отстаивать свои права; и мало того: подсказала бы ему, что мщеніе м-ссъ Тренсомъ наложило бы на него позорное клеймо и только вывело бы наружу старый грѣхъ. Въ адскихъ сферахъ есть тоже своего рода геройство, заключающееся въ томъ, что собратья грѣшники тѣснѣе сближаются въ огненномъ вихрѣ и никогда не укоряютъ другъ друга. Но всѣ эти вещи, очень явственныя и рельефныя, когда ихъ рисуютъ намъ на широкой канвѣ поэтическаго разсказа, становятся смутными и темными даже для образованныхъ джентльменовъ, когда ихъ самообожанію угрожаютъ какія-нибудь фактическія невзгоды. Обыкновенно въ подобныхъ случаяхъ они настолько сохраняютъ способность обсуждать и сравнивать обстоятельства, чтобы проникнуться убѣжденіемъ, что ихъ собственное дѣло существенно разнится отъ всѣхъ другихъ подобныхъ дѣлъ, и что потому они должны быть изъяты отъ всякаго нареканія.
Такъ было съ Матью Джерминомъ. Въ немъ было такое множество условій болѣе рельефныхъ и затрогивавшихъ его живѣе за сердце, что впечатлѣніе его словъ, производимое на м-ссъ Тренсомъ, совершенно стушевывалось передъ ними. Онъ спрашивалъ себя съ чувствомъ, болѣе или менѣе всѣмъ намъ свойственнымъ,-- не былъ ли неумѣстенъ, преувеличенъ избытокъ чувствительности къ фактамъ, которые его самого вовсе не затрогивали. Она отнеслась къ нему эгоистично, неразсудливо. Ей слѣдовало бы сдѣлать все чего онъ не то что требовалъ, но только высказалъ въ мягкой и вопросительной формѣ. Но самымъ яснымъ и непріятнымъ результатомъ свиданія было то, что м-ссъ Тренсомъ вовсе не намѣрена исполнять это законное и справедливое его желаніе.
Когда онъ наконецъ двинулся съ мѣста, чтобы взять шляпу, въ сосѣдней залѣ раздался сильный шумъ; дверь маленькой гостиной распахнулась настежъ, и на порогѣ показался старый Тренсомъ, разыгрывавшій роль лошади для маленькаго Гарри, который подгонялъ его криками и хлыстикомъ, а по ихъ пятамъ бѣжалъ съ лаемъ Моро. Лицо стараго Тренсома сіяло восторгомъ, но когда онъ увидѣлъ Джермина въ комнатѣ, онъ пріостановился, какъ-будто не зная, можно ли войдти. Большая часть его мыслей были только спутанными нитями прошедшаго. Адвокатъ выступилъ впередъ, чтобы пожать ему руку съ должной вѣжливостью, но старикъ сказалъ съ блуждающимъ взглядомъ и нерѣшительнымъ голосомъ:
-- М. Джерминъ?... Но отчего... отчего... гдѣ же м-ссъ Тренсомъ?
Джерминъ улыбнулся и прошелъ мимо этой группы; а маленькій Гарря, пользуясь удобнымъ случаемъ, ударилъ гостя хлыстомъ по фалдѣ.