— Бѣдная тетушка!
— Вы знаете, что она говоритъ обо мнѣ гораздо хуже. Теперь, моя дорогая, вы слышали все, что я хотѣлъ вамъ сказать.
Онъ подошелъ къ ней близко и протянулъ ей руку, но она не взяла ее.
— Я не имѣю никакихъ другихъ аргументовъ — и не могу сказать болѣе ни слова. Когда я ѣхалъ сюда въ кэбѣ, я старался придумать, что лучше мнѣ сказать. Но все-таки ничего нельзя сказать болѣе этого.
— Слона не составляютъ никакой разницы, отвѣчала она.
— Нѣтъ, если только они не произносятся такъ, чтобы внушать вѣру. Я васъ люблю. Я не знаю никакой другой причины, чтобы вамъ сдѣлаться моей женой. Я не могу представить вамъ никакого другого извиненія въ томъ, что я опять обратился къ вамъ. Вы единственная женщина на свѣтѣ, имѣвшая для меня Очарованіе. Можете ли вы удивляться, что я такъ настойчиво дѣлаю вамъ предложеніе?
Онъ смотрѣлъ на нее все тѣмъ же взглядомъ и въ глазахъ его была такая сила, отъ которой она избавиться не могла. Онъ все еще стоялъ протянувъ правую руку, какъ бы ожидая или по-крайней-мѣрѣ надѣясь, что она положитъ свою въ его руку.
— Какъ я должна вамъ отвѣчать? сказала она.
— Вашей любовью, если вы можете дать ее мнѣ. Помните, что вы когда-то поклялись любить меня всегда.
Вы не должны напоминать мнѣ объ этомъ. Я была тогда ребенкомъ — негоднымъ ребенкомъ, прибавила она, улыбаясь: — и меня уложили въ постель за то, что я надѣлала въ тотъ день.