— Грогъ непріятенъ тѣмъ, что скоро надоѣдаетъ, замѣтилъ капитанъ.
Лордъ Чильтернъ все-таки отправился въ Питерборо на слѣдующій день съ раннимъ поѣздомъ и ѣздилъ на своей знаменитой лошади Сорви-Голова такъ хорошо на знаменитой скачкѣ, что молодой Пайлисъ — изъ дома Пайлисъ, Сарснетъ и Гингэмъ — предлагалъ триста фунтовъ за эту лошадь.
— Она не стоитъ больше пятидесяти, сказалъ лордъ Чильтернъ.
— Но я даю вамъ триста, возразилъ Пайлисъ.
— Вы не могли бы и ѣздить на ней, еслибъ купили, сказалъ лордъ Чильтернъ.
— О! не могъ бы? сказалъ Пайлисъ.
Но Пайлисъ не продолжалъ этого разговора, а только сказалъ своему пріятелю Грогрэму, что этотъ рыжій дьяволъ Чильтернъ былъ пьянъ какъ лордъ.
Глава XX. Пренія о баллотировкѣ
Финіасъ занялъ свое мѣсто въ Парламентѣ съ трепетомъ сердца въ тотъ вечеръ, когда должны были происходить пренія о баллотировкѣ. Оставивъ лорда Чильтерна, онъ отправился въ свой клубъ и обѣдалъ одинъ. Трое или четверо человѣкъ подходили говорить съ нимъ, но онъ не могъ разговаривать съ ними непринужденно и даже не совсѣмъ понималъ, что они говорили ему. Онъ собирался сдѣлать то, чего онъ очень желалъ достигнуть, но одна мысль о чемъ приводила его въ ужасъ. Быть въ парламентѣ и не говорить, было бы, по его мнѣнію, безславной неудачей. Онъ даже не могъ оставаться на своемъ мѣстѣ, если не будетъ говорить. Его посадили тутъ за тѣмъ, чтобы онъ говорилъ. Онъ будетъ говорить. Разумѣется, онъ будетъ говорить. Онъ еще мальчикомъ былъ замѣчательнымъ ораторомъ. А между тѣмъ въ эту минуту онъ не зналъ, что онъ ѣстъ, баранину или говядину, и кто стоитъ напротивъ него и разговариваетъ съ нимъ, такъ боялся онъ пытки, которую приготовлялъ для себя. Отправляясь въ парламентъ послѣ обѣда, онъ почти рѣшилъ, что хорошо было бы уѣхать изъ Лондона съ почтовымъ поѣздомъ. Ему было холодно, когда онъ шелъ, и платье какъ будто неловко сидѣло на немъ. Когда онъ повернулъ въ Уэстминстеръ, онъ пожалѣлъ, зачѣмъ не остался съ мистеромъ Ло. Онъ думалъ, что могъ бы очень хорошо говорить въ судѣ и научился бы той самоувѣренности, которой теперь такъ ужасно въ немъ недоставало. Однако теперь было слишкомъ поздно думать объ этомъ. Онъ могъ только войти и сѣсть на свое мѣсто.
Онъ вошелъ и сѣлъ, и комната показалась ему таинственно огромна, какъ будто скамейки стояли надъ скамейками, а галлереи возвышались надъ галлереями. Онъ такъ давно былъ въ парламентѣ, что лишился того первоначальнаго страха, который внушаетъ и ораторъ, и рядъ министровъ, и вся важность этого мѣста. Въ обыкновенныхъ случаяхъ онъ могъ входить и выходить, и спокойно шептаться съ своимъ сосѣдомъ. Но теперь онъ прямо шелъ къ скамейкѣ, на которой сидѣлъ, и началъ повторять про-себя свою рѣчь. Онъ дѣлалъ это цѣлый день, несмотря на всѣ усилія прогнать воспоминаніе объ этомъ.