— Я лучше подожду, сказалъ онъ наконецъ: — пусть отвѣчаетъ Бонтинъ.
Баррингтонъ Ирль взглянулъ ему въ лицо, а потомъ перешагнулъ черезъ скамейки и сказалъ Бонтину, что говорить долженъ онъ.
Тёрнбёлль продолжалъ говорить такъ долго, что далъ время бѣдному Финіасу раскаяться; но раскаяніе было безполезно. Онъ рѣшилъ противъ себя, и его рѣшенія нельзя было уже отмѣнить. Онъ ушелъ бы изъ Парламента, только ему казалось, что если онъ это сдѣлаетъ, то всѣ будутъ па него смотрѣть. Онъ надвинулъ шляпу на глаза и остался на своемъ мѣстѣ, ненавидя Бонтина, ненавидя Баррингтона Ирля, ненавидя Тёрнбёлля — по больше всѣхъ самого себя. Онъ обезславилъ себя навсегда и никогда не могъ же наверстать потерянный случай.
Рѣчь Бонтина вовсе не была замѣчательна, но онъ обладалъ гибкимъ языкомъ и той фамильярностью съ этимъ мѣстомъ, которой недоставало бѣдному Финіасу. Однако была одна минута, которая была ужасна для Финіаса: когда Монкъ оглянулся на него, какъ ему показалось, съ упрекомъ. Онъ ожидалъ, что защита его достанется тому, кто примется за это съ большей теплотою сердца, чѣмъ можно было ожидать отъ Бонтина. Когда Бонтинъ пересталъ говорить, сказано было еще двѣ-три короткихъ рѣчи. Потомъ началось собираніе голосовъ и вышло такъ, какъ Финіасъ предсказывалъ лорду Брентфорду; но въ этомъ не было торжества для бѣднаго молодого человѣка, который не говорилъ отъ страха и теперь сдѣлался трусомъ въ своемъ собственномъ уваженіи.
Онъ вышелъ изъ парламента одинъ, старательно избѣгая разговора со всѣми. Когда онъ выходилъ, онъ видѣлъ Лоренса Фицджибона въ передней, но прошелъ не останавливаясь ни на минуту, чтобы избѣгнуть встрѣчи съ своимъ другомъ. Куда теперь ему идти? Онъ вынулъ часы и увидалъ, что ровно десять часовъ. Онъ не смѣлъ идти въ свой клубъ, а идти домой и лечь спать для него было невозможно. Онъ былъ очень несчастенъ и ничто не могло утѣшить его, кромѣ сочувствія. Кто будетъ слушать, какъ онъ будетъ бранить самого себя, а потомъ отвѣчать ему, ласково извиняя его слабость? Мистриссъ Бёнсь сдѣлала бы это, еслибъ умѣла, но сочувствіе мистриссъ Бёнсъ было не очень интересно. Только одной особѣ на свѣтѣ могъ онъ разсказать свое униженіе съ надеждой на утѣшеніе, и эта особа была лэди Лора Кеннеди. Сочувствіе всякаго мужчины было бы для него непріятно. Онъ думалъ-было броситься въ ногамъ Монка и разсказать ему всю свою слабость — но онъ не могъ бы снести состраданія даже отъ Монка. Онъ не могъ снести его ни отъ одного мужчины.
Онъ подумалъ, что лэди Лора Кеннеди будетъ дома и, вѣроятно, одна. Онъ зналъ во всякомъ случаѣ, что можетъ постучаться въ ея дверь даже въ этотъ часъ. Онъ оставилъ Кеннеди въ парламентѣ и, вѣроятно, онъ останется тамъ еще часъ. Ни одинъ человѣкъ такъ постоянно не занимался дѣломъ до конца, какъ Кеннеди. Финіасъ пошелъ на Гросвенорскую площадь и постучался въ дверь лэди Лоры. Да, лэди Лора была дома и одна. Его провели въ гостиную и тамъ онъ нашелъ лэди Лору, ожидавшую мужа.
— Итакъ пренія кончились, сказала она съ ироніей.
— Да, кончились.
— Что же сдѣлали?
Финіасъ разсказалъ ей.