— Можетъ быть, мнѣ лучше къ вамъ написать, сказалъ Финіасъ.
— О нѣтъ! возразилъ Клэрксонъ: — я предпочитаю зайти. Заходить всегда лучше. Такимъ образомъ мы можемъ понять другъ друга. Позвольте. Не назначить ли мнѣ воскресенье утромъ?
— Право я не могу видѣть васъ въ воскресенье утромъ, мистеръ Клэрксонъ.
— Парламентскіе не очень набожны — особенно католики, замѣтилъ Клэрксонъ.
Я всегда занятъ по воскресеньямъ, сказалъ Финіасъ.
— Ну, въ понедѣльникъ — или во вторникъ. Во вторникъ въ одиннадцать часовъ, и будьте акуратны, мистеръ Финнъ. Я приду во вторникъ утромъ, и тогда навѣрно найду деньги готовыми.
Клэрксонъ медленно сложилъ свои векселя въ бумажникъ, а потомъ, прежде чѣмъ Финіасъ успѣлъ сообразить, что онъ дѣлаетъ, онъ горячо пожималъ руку бѣдному и смущенному члену парламента.
— Только будьте акуратны, мистеръ Финнъ, сказалъ онъ, спускаясь съ лѣстницы.
Было двѣнадцать часовъ и Финіасъ бросился въ кэбъ. Онъ былъ такъ взбѣшенъ и огорченъ, что едва могъ обдумать свое положеніе или то, что ему лучше дѣлать, пока не вошелъ въ комнату комитета и тамъ не могъ думать ни о чемъ другомъ. Онъ намѣревался глубоко погрузиться въ вопросъ о горохѣ; защитники гороха увѣряли, что употребленіе этого овоща спасетъ всю армію и весь флотъ отъ цынги, ревматизма и труднаго пищеваренія, будетъ лучшимъ предохранительнымъ средствомъ противъ тифа и другихъ горячекъ, и будетъ неоцѣненной помощью во всѣхъ болѣзняхъ, которымъ солдаты и моряки особенно подвержены. Горохъ такого сорта росъ въ большомъ количествѣ въ Гольштейнѣ и былъ дешевъ, что была бы большая экономія, но чиновники военнаго и морскаго министерствъ объявили, что горохъ этотъ едвали годился и для свиней. Комитетъ былъ созванъ по предложенію одного господина, принадлежавшаго къ оппозиціи, и Финіаса пригласили какъ независимаго члена. Онъ рѣшился устремить на этотъ вопросъ всѣ свои мысли и дойти до справедливаго рѣшенія. Но, къ несчастью, мысли его были такъ разстроены, что онъ едва понималъ о чемъ шли толки, тѣмъ болѣе, что пренія происходили по-нѣмецки съ переводомъ на англійскій языкъ, такъ какъ свидѣтели, которыхъ допрашивали о качествѣ гороха, были нѣмцы.
Финіасъ цѣлый день не могъ отвлечь свои мысли отъ предмета своего несчастья. Что если этотъ противный человѣкъ бyдетъ ходитъ къ нему разъ и два въ недѣлю? Конечно, онъ былъ ему долженъ, въ этомъ онъ сознавался самому себѣ. Человѣкъ этотъ, безъ сомнѣнія, безчестный плутъ, бравшій огромные проценты, но все-таки Финіасъ поручился на всю сумму. Парламентскія привилегіи не допускали ареста за долги. Омъ думалъ объ этомъ очень часто, но это дѣлало его еще несчастнѣе. Но скажутъ ли, и скажутъ справедливо, что онъ взялъ на себя эту отвѣтственность — отвѣтственность, которой онъ не имѣлъ возможности удовлетворить — потому что онъ разсчитывалъ на парламентскiя привилегіи? Но какую пользу сдѣлаютъ ему эти привилегіи, если этотъ человѣкъ будетъ надоѣдать ему ежечастно? Онъ придетъ къ нему опять черезъ два дня, и когда онъ это сказалъ, Финіасъ не смѣлъ запретить ему. И какъ онъ избавится? Заплатить по векселю онъ рѣшительно не могъ. Человѣкъ этотъ сказалъ ему — и онъ ему вѣрилъ — что уплаты отъ Фицджибона нечего было и ожидать, а между тѣмъ Фицджибонъ былъ сынъ пэра, а онъ, Финіасъ, былъ сынъ только пpoвинціальнаго доктора! Разумѣется, Фицджибонъ долженъ сдѣлать усиліе — какое-нибудь большое усиліе — и устроить это дѣло. Увы, увы! Финіасъ уже на столько зналъ теперь свѣтъ, чтобы чувствовать, что это была тщетная надежда.