Стало быть, это была правда, хотя это извѣстіе дошло до него черезъ Лоренса Фицджибона и мадамъ Гёслеръ.
— По-крайней-мѣрѣ, это была не моя вина, милордъ, сказалъ онъ послѣ минутной нерѣшимости.
Графъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, сердясь на себя, зачѣмъ онъ далъ промахъ и разсказалъ все, и не зная, что eщe сказать своему гостю. Онъ такъ привыкъ свободно говорить съ Финіасомъ о своемъ сынѣ, что не могъ устоять отъ искушенія, однако не могъ хе онъ проглотить свой гнѣвъ и продолжать.
— Милордъ, сказалъ Финіасъ черезъ нѣсколько времени: — могу увѣрить васъ, что ваше огорченіе огорчаетъ меня. Я получилъ такъ много незаслуженныхъ милостей отъ всего вашего семейства, что никогда не буду въ состояніи заплатить вамъ мой долгъ. Я огорченъ, что вы сердитесь на меня теперь, но надѣюсь, что придетъ время, когда вы не такъ строго будете судить о моемъ поведеніи.
Онъ хотѣлъ выйти изъ комнаты, но графъ остановилъ его.
— Дадите вы мнѣ ваше слово, сказалъ графъ: — что не будете болѣе думать о миссъ Эффингамъ?
Финіасъ стоялъ молча, соображая, какъ ему отвѣтить на это, рѣшивъ, что ничто не заставитъ его дать подобное обѣщаніе, когда еще есть надежда.
— Скажите это, мистеръ Финнъ, и я прощу все.
— Я не могу сознаться, что я сдѣлалъ что-нибудь достойное прощенія.
— Скажите это, повторилъ графъ: — и все будетъ забыто.