Въ лицѣ его было еще нѣчто свирѣпое — выраженіе отчасти гнѣва, отчасти рѣшимости усмирить то, на что онъ сердился. Вайолетъ внимательнѣе примѣтила рѣшимость усмирить, чѣмъ гнѣвъ. Она думала, что она можетъ вынести гнѣвъ сердитаго лорда, но она не могла вынести мысли о томъ, что ее хочетъ усмирить кто бы то ни было.
— Зачѣмъ же мнѣ было не прійти? сказала она. — Разумѣется, я пришла, когда мнѣ сказали, что вы здѣсь. Я не думаю, что между нами должна быть ссора, потому что мы передумали.
— Такія перемѣны производятъ ссору, сказалъ онъ.
— Со мною этого не будетъ, если вы сами не захотите, сказала Вайолетъ. Для чего намъ быть врагами — когда мы знали другъ друга съ дѣтства? Самые дорогіе друзья мои — вашъ отецъ и ваша сестра. Для чего же намъ быть врагами?
— Я пришелъ спросить васъ, не находите ли вы, что я дурно поступилъ съ вами?
— Дурно поступили со мною! Конечно, нѣтъ. Развѣ вамъ кто-нибудь сказалъ, что я обвиняла васъ?
— Никто мнѣ этого не говорилъ.
— Такъ зачѣмъ же вы меня спрашиваете?
— Затѣмъ что я не хотѣлъ бы, чтобъ вы это думали. Я не имѣлъ намѣренія поступить грубо съ вами. Когда вы сказали мнѣ, что жизнь моя безславна…
— О, Освальдъ! не будемъ возвращаться къ этому. Какая польза будетъ изъ того?