— Но вѣдь вы это сказали.
— Не думаю.
Кажется, вы именно сказали это слово — самое жестокое слово, какое только вы могли придумать.
— Я не имѣла намѣренія быть жестокой. Если употребила это выраженіе, — я буду просить у васъ прощенія. Только покончимъ это. Такъ какъ наши мнѣнія о жизни вообще не сходятся, то намъ лучше не вступать въ супружество. Но это ужъ рѣшено и зачѣмъ же намъ возвращаться къ словамъ, сказаннымъ опрометчиво и просто непріятнымъ?
— Я пришелъ узнать, рѣшено ли это.
— Конечно. Вы сами рѣшили это, Освальдъ. Я сказала вамъ то, что считала себя обязанной сказать вамъ. Можетъ быть, я употребила такія выраженія, которыя мнѣ не слѣдовало употребить. Тогда вы сказали мнѣ, что я не могла быть вашей женой — и я думала, что вы правы, совершенно правы.
— Я былъ неправъ, совершенно неправъ, сказалъ онъ съ пылкостью: — такъ неправъ, что никогда себѣ не прощу, если вы не смягчитесь. Я былъ такъ глупъ, что не могу простить себѣ моей глупости. Я прежде зналъ, что не могу жить безъ васъ, а когда вы сдѣлались моею, я бросилъ васъ за сердитое слово.
— Это было слово не сердитое, сказала она.
— Скажите его опять и дайте мнѣ еще возможность отвѣтить на него.
— Мнѣ кажется, я сказала, что лѣность не… достойна уваженія, или что-нибудь въ этомъ родѣ, вѣроятно взятое изъ книжки съ нравоученіями. Человѣкъ съ такой тонкой кожей, какъ вы, долженъ выбрать для себя жену съ языкомъ мягче моего.