На Хиву наступали русские войска с четырех сторон -- из Ташкента, Оренбурга и от берегов Каспия, Отсюда, именно из г. Чикишляра, за неделю до Благовещения, выступил отряд кавказцев под начальством полковника Маркозова и сразу углубился в песчаную пустыню. Путь им предстоял дальний, 800 верст, по стране безводной, в палящий зной, с переходами в 20, 30, 40 и даже 50 верст от одного колодца к другому. С великим трудом и малыми частями отряд Маркозова подобрался через 3 недели к колодцам Игды, за 450 верст от Чикишляра. Пытались, было казаки и отборные ходоки из пехоты продвинуться дальше, но не хватало сил. Жара стояла страшная, лошади едва двигались в поводу, люди падали на горячий песок и задыхались от зноя и пыли; половина верблюдов осталась в пустыне. И главная беда, что никто не знал, сколько верст до ближних колодцев: одни говорили 20 или 30 верст, другие 60, 70 верст; проводник сбился с пути. Как ни тяжко было кавказцам повернуть обратно, а пришлось, иначе могли погибнуть в пустыне. Скобелев был в другом отряде, который дошел, как и остальные два, благополучно, но когда Хивинский хан смирился, и дело, можно сказать, было закончено, стали все сожалеть, что кавказцы Маркозова потерпели неудачу; многие так думали: "И мы немало бед претерпели, однако ж добрались, вынесли"... Эти толки задели Скобелева за живое, войска кавказские ему были известны, и задумал он проверить ту часть пути, которую не одолел Маркозов, как бы пройти ему на встречу, до колодцев Игды. На такой подвиг мог отважиться только Скобелев, потому пустыня была занята кочевьями туркмен, а эти головорезы не признавали ничьей власти; тех, что были поближе к Хиве, наши войска усмирили, даже заставили платить дань, ну, а углубляться дальше в пустыню не могли, это значило бы затевать другой поход. Скобелев взял с собою оренбургского казака, лакея Мишку и трех мирных туркмен за проводников. Лошади были выбраны самые резвые, себя обрядили в халаты, в синие бараньи шапки, и в ночь на 3-е июля партия снялась с места. Начальство разрешило. Первый день сделали 23 версты, воды в колодце оказалось маловато. Скобелев считал версты по ходу коня, сверяясь с часами; как самый путь, так и все, что встречалось отменного по сторонам, зачерчивал на бумагу. Второй день также прошел благополучно. На третий день сделали 34 версты, напоили лошадей и только что улеглись отдохнуть, как вдали показалась партия туркмен, направлявшаяся к тому же колодцу. Проводники немедленно прикрыли Скобелева кошмами и строго-настрого заказали не шевелиться. Туркмен оказалось до 20 человек. Они тоже напоили лошадей, потом уселись в кружок и завели разговоры -- откуда, куда, зачем. Проводники бойко отвечали, плели всякую небылицу, а когда речь зашла о человеке, укрытом кошмами, они сказали, что это караван-баш (предводитель каравана) [Баш -- голова], трясется в лихорадке. Как после признавался Скобелев, его действительно бросало то в жар, то в холод. Наконец, туркмены распрощались, Скобелев был спасен. Чем дальше углублялись в степь наши путники, тем переходы становились больше. На шестой день они сделали по сыпучему песку 40 верст, но последние 12 верст уже шли пешие, лошадей тащили в поводу. Это было у колодцев Игды-Кудук, т. е. конец разведки. На следующее утро компания весело болтала, припоминали все, что случилось в пути, и никто не заметил, как молодой пастух, покинув стадо баранов, зачерпнул из колодца воды, а потом тут же растянулся на песке и стал прислушиваться. Так прошло около часу. Проводники тогда только спохватились, когда пастух бросился бежать в степь, причем что-то выкрикивал. Тут уж раздумывать было некогда, успей пастух добежать в соседнее кочевье, никто не ушел бы живым. Мигом вскочили все на лошадей и припустили во весь дух. Только благодаря резвости коней, выкормленных и напоенных, удалось тогда уйти.

Когда Скобелев вернулся к отряду, начальство уверилось, что Маркозов хорошо сделал, повернувши вспять, иначе там бы остался на веки. Командующий войсками щедро наградил спутников Скобелева: каждый из них получил знак отличия военного ордена и 50 рублей деньгами, а Скобелеву кавалерская дума присудила орден Св. Георгия 4-й степени, редкая в ту пору награда.

Через 2 года после замирения Хивы довелось приводить в порядок соседнее нам Коканское ханство. Здесь верховодили кипчаки, кочевья которых находились недалеко от столицы, Кокана. Их соплеменник Абдурахман повелевал всеми народностями ханства, как кочевыми, так и оседлыми. Хотя человек бывалый -- посещал Мекку, где хранится гроб Магомета, был с поклоном у турецкого султана, видел Москву, -- он возмечтал, что может вернуть все завоевания Белого Царя в том краю, а русских прогнать до Оренбурга. Природные коканские ханы были бессильны, сами спасались бегством в наши владения; ставленник Абдурахмана, Фулат-бек, из каракиргизов, был простой разбойник. Грабительские шайки переходили границу и бесчинствовали среди подвластного нам населения; мирных жителей ханства заставляли вооружаться, чтобы биться на смерть за веру Магомета. Так началась коканская война.

На долю Скобелева выпало преследование разбитых кипчаков. Ему дали под команду 6 сотен казаков; 2 роты стрелков на арбах и 4 конных орудия -- так называемый летучий отряд. Они не ходили, а действительно летали дни и ночи -- без дорог, по горам и долам; переходили вброд арыки (канавы для орошения), поднимались на крутизны, спускались в овраги, где во тьме бурлят горные потоки. Скобелев излюбил ночные нападения, кончал дело в один налет. На переправе через Дарью увязла пушка. Подводчики, ночевавшие под берегом, увидали это и ускакали оповестить неприятельскую шайку. Орудие, как нарочно, не поддавалось; пристегнули 4 уноса -- ни с места, еще хуже, затягивает илом. Скобелев велел стрелкам лезть в реку, сам разделся и ходил по грудь в воде. Дело было поздней осенью, в 2 часа ночи; холодно, ветер рвал. Когда орудие вытащили, ротный командир упрекнул Скобелева: "Вам довольно было только приказать, дисциплина у нас не так уж плоха". -- И солдаты 2-го стрелкового батальона были как бы обижены.

Абдурахман уходил от погони на окраину ханства, сломя голову.

Еще вчера у него было 5 тыс. всадников, теперь осталось 400; он бросил пушки, бросил значок, что вывез из святой Мекки. После этого главные зачинщики и бунтовщики явились к начальнику края с повинной, поклялись во всем исполнять волю Ярым-паши (полуцаря). Обнадёженный этим, главный начальник отвел войска за Дарью, как вскоре пришло известие, что Фулат-бек и Абдурахман взбунтовали жителей Андижана.

Этот предательский город пришлось 2 раза брать. В штурме, под начальством генерала Троцкого, Скобелев вел первую колонну. По Туркестанскому счету штурмовою колонною называли полторы или две сотни казаков, да 2 -- 3 роты пехоты: такова же была колонна и Скобелева. Наши знали, что на главных улицах были устроены завалы и что защитников не менее 70 тыс., кроме 15 тыс. киргизов, ждавших за городом. Как только 1-я колонна втянулась в предместье, она очутилась перед запалом; шедшие впереди казаки крикнули "ура!", мигом овладели запалом и ворвались в город. Скобелев верхом перескочил через завал и остановился: его стройная, красивая фигура, на белой лошади, в белом кителе, отчетливая и спокойная команда действовали подобно чарам волшебника. Солдаты сбросили бывшую там пушку, разобрали завал и рванулись за казаками. Андижанцы дрались отчаянно; они стреляли с крыш, деревьев, теснили в узких уличках, защищались во дворах, саклях и мечетях. Это упорство еще больше разжигало удаль в первой колонне: то и дело труба наигрывала наступление. Это означало, что завалы безостановочно переходили в наши руки. На базаре был устроен завал из толстых бревен. Тут Скобелев вызвал орудие, и защитники завала после первого же выстрела разбежались. Все три колонны сошлись в урде (цитадели), очистили от мятежников дворец, после чего вернулись к своему обозу. На обратном пути поджигали все попутные постройки.

Такой погром не образумил андижанцев; они считали, что отбились, почему по уходе русских продолжали собираться в шайки, запасались оружием, укрепляли свой город и тем самым прославили себя на базарах, как надежные защитники веры Магомета. В Андижане скопились все недовольные водворением в крае порядка и спокойствия; отсюда выходили глашатаи войны и предводители шаек. Скобелев в ту пору уже командовал отдельным отрядом. Недавно произведенный за отличие в делах, молодой генерал (33 лет), которому довелось замирить край, показал себя вождем смелым и весьма искусным. В середине рождественских праздников 9 рот пехоты, 7,5 сотен казаков, 120 конных стрелков и 12 орудий, а всего 2800 человек, расположились лагерем в 5 верстах от садов Андижана. Это был отряд Скобелева. Его окружали джигиты, при нем безотлучно находился сотник Байтоков, киргиз, родом из Оренбурга. Он опрашивал пленных, рассылал лазутчиков, джигитов и обо всем, что удавалось разузнать -- доносил генералу. Джигитами в том крае называют вольнонаемных, служащих при войсках на разведках, на посылках.

Скобелев уже знал, что в середине Андижана торчит высокий бугор Гюль-тюбе, от которого расходятся несколько улиц. Чтобы действовать наверняка, он выехал с казаками на осмотр подступов (рекогносцировку); вблизи кишлака (поселка) Эскиль-линь, откуда был виден тот бугор, генерал наметил позицию для артиллерии. На следующий день Скобелев объехал и другую половину города. В окружности Андижан имел 55 верст, обнесен стенами от 4 до 6 аршин высотой, с двумя рвами спереди; было известно, что в улицах устроены завалы, на саклях пробиты бойницы. Между защитниками считалось 5 т. коканской пехоты (сарбазов), 4 тыс. конных сипаев [Сипаи -- доморощенная конница] и до 80 т. вооруженных горожан.

На другой день после праздника Богоявления Господня отряд занял высоту Ак-Чакмас, за полторы версты от города. Отсюда было отлично видно, как большие толпы неприятеля скопились в кишлаке Эскиль-линь, в ближайших садах и в самом городе. Стена была унизана белыми чалмами; трубы ревели, барабаны били, флейты визжали, пальба из ружей, крики "ур! ур!" -- давали знать, что защитники одушевились. Штурм был назначен на другой день; войскам приказано иметь шанцевый инструмент, паклю и спички для поджога.