-- Ну, и -- что же?
-- Какъ, батюшка, что?" Да нешто это -- люди!
-- А ты думаешь: кто же?
-- Да оборотни. Другой-то съ нимъ -- тотъ все еще будто, такъ люди; а этотъ... Вы не слыхали? Онъ и рожденъ-то, болтаютъ, отъ Лѣшаго. Оборотень самый и есть. На него и глянуть-то -- душу воротитъ: чортъ-чортомъ (не помянись онъ!). Видали вы лошадь-то, а? Ее не обманешь: сразу учуетъ..
Онъ продолжалъ говорить и еще, но -- что и о чемъ, я не помню. Я не слушалъ. Я все еще не могъ оторваться отъ созерцанія этой картины,-- этихъ, поставленныхъ другъ противъ друга, человѣка и лошади...
...Да,-- думалось мнѣ:-- колоритно! Красота и изысканность формъ нарядной и чистоплотной лошади; и, рядомъ съ ней -- безобразіе, ужасъ и грязь того, кто названъ царемъ и господиномъ земли,-- того, кого зовутъ человѣкомъ... Все это не ново, конечно; все это старо, избито, извѣстно и переизвѣстно. И если это сейчасъ и метнулось въ глаза, такъ это потому только такъ, что обстановка и краски были эффектны:-- ночь; лѣсъ; дымки этихъ угольныхъ "ямъ"; человѣкъ, въ видѣ Гнома; красавица лошадь, и -- ея красиво-изваянный ужасъ... Словомъ: нова декорація, а картина... картина все та же. И она уже такъ приглядѣлась, и мы ужъ такъ свыклись и сжились съ этой картиной, и такъ научились спокойно и запросто быть бокъ-о-бокъ съ ней, и даже не знать и не видѣть ее, что, для того, чтобы заставить насъ быть ея зрителемъ,-- для этого надо по-новому и поэффектнѣй ее декорировать. Иначе -- мы просто пройдемъ и не замѣтимъ ее. Наши нервы давно притупились: и просто голодный-и озвѣрѣлый видъ человѣка -- это насъ уже не тревожитъ. Этотъ "просто-голодный",-- онъ намъ наскучилъ и даже пріѣлся. Но, освѣтите его вы бенгальскимъ огнемъ -- и мы отзовемся, мы покоримся эффекту, и нервы наши застонутъ... О, какъ же! Вѣдь, это уже будетъ не "просто-голодный", а--красиво голодный, красиво-несчастный, красиво-озвѣрѣлый, красиво-раздавленный... И вы всмотритесь и вдумайтесь:-- артисты, художники, музыканты даже, поэты,-- вѣдь, всѣ они только и дѣлаютъ, что рисуютъ, поютъ, кладутъ на ноты, описываютъ, изваяваютъ и воспѣваютъ этого "красиво-голоднаго"; а мы всѣ -- смотримъ, читаемъ и слушаемъ (чаще всего -- послѣ хорошаго обѣда) красоту этого голода, и волнуемся, плачемъ и аплодируемъ, а иногда -- и критикуемъ, и дѣлаемъ даже указанія этимъ мастерамъ своего дѣла на тотъ, или иной изъянъ ихъ работы: на неполноту и нереальность ими воспѣтыхъ и на роялѣ разыгранныхъ стоновъ и воплей "красиво-голоднаго". О, да: наши нервы такъ утонченны, наши вкусы такъ филигранно-изысканы и требовательны, что мы не хотимъ и не выносимъ натяжекъ и фальши,-- нѣтъ, мы ищемъ и алчемъ полной иллюзіи... И дайте вы намъ эту полноту иллюзіи -- и мы не станемъ скупиться на плату: мы наградимъ васъ безсмертьемъ и славой. И пускай тамъ болтаетъ иной декламаторъ, что все это, дескать,-- "мѣдь звенящая, кимвалъ бряцающій",-- пускай! Мы знаемъ, что знаемъ... Знаемъ мы какова это -- "мѣдь" (не золото ли?), и каковы это -- "кимвалы"... Набалованный слухъ нашихъ геніевъ знаетъ всю сладость мелодіи этихъ "кимваловъ бряцаюшихъ"... Но, зато (имъ не жаль и платить!): какъ у нихъ подлинно, живо, реально рыдаетъ и стонетъ этотъ "красиво-голодный"! Душа сотрясается...
...Въ римскихъ циркахъ,-- вспомнилось мнѣ (о, наши нервы тогда были не такъ еще сложны,-- тогда старались красиво убить "красиво-голоднаго". И, къ слову сказать -- этотъ "красиво-голодный" былъ на высотѣ своего положенія: онъ мало того, что и самъ былъ большимъ поклонникомъ пластики,-- онъ былъ и джентльменомъ въ истинномъ смыслѣ этого слова -- да,-- онъ сотрудничалъ и самъ въ этомъ "красивомъ" его убиваніи -- и, умирая, старался принять "красивую" позу, чтобы не оскорбить изысканную впечатлительность утонченнаго зрителя... Но, все это было давно. Все это стало далекою былью. И современный зритель (онъ сталъ теперь альтрюистомъ),-- онъ ужъ не пластики хочетъ отъ современнаго "мастера" -- артиста, поэта, художника -- нѣтъ, -- альтрюистъ, зритель любитъ жалѣть, сострадать и умиляться отъ жалости... Но, бѣда въ томъ, что постоянный объектъ его филигранныхъ ощущеній, "красиво-голодный" -- куда поотсталъ отъ своего классическаго праотца: онъ еще не доросъ до сложнаго пониманія красотъ сожалѣній и состраданій -- и ужъ не сотрудничаетъ болѣе въ дѣлахъ этой сложной эстетики. И оттого-то такъ трудно и работать современному генію. Правда, онъ -- "царь". Но, онъ -- одинъ. Толпа, и особенно -- "чернь тупая" (а она-то, къ слову сказать, и есть матеріалъ его "высокихъ думъ", онъ здѣсь и вербуетъ свои фаланги "красиво-голодныхъ"),-- она, эта "чернь", всегда готова гаерскй "плюнуть" на тотъ "алтарь" (ропщетъ поэтъ), гдѣ,
...огонь горитъ,
И въ дѣтской рѣзвости колеблетъ твой треножникъ...
...О, великіе маги искусства! повѣрьте, мнѣ и самому, право, какъ-то неловко сопоставлять васъ съ режиссерами римскаго цирка; а -- между тѣмъ... Знаю, знаю: ваши жертвы безкровны, да и сама арена ваша -- всего только міръ "видѣній", которыя "смѣняются" предъ вами "въ волшебной мглѣ"... Все такъ. Но, шила въ мѣшкѣ не утаишь. Наводняя арену вашего "мечтательнаго міра" фалангами "красиво-голодныхъ", вы въ то же время болѣе, чѣмъ скупы на антипода этого "красиво-голоднаго" -- "некрасиво-сытаго". Знаю, знаю: вы не разъ и не два рисовали намъ "героевъ нашего времени" въ которыхъ вы -- съ вашихъ же словъ -- давали "портретъ, составленный изъ пороковъ всего нашего поколѣнія" (экая откровенность, подумаешь!). И все же -- всѣ эти Печорины, Рудины, Базаровы,-- все это -- джентльмены съ ногъ до головы, и не только "красиво", но даже и эффектно-сытые. И не одни только эти, но, и внуки и правнуки этихъ "героевъ" (ихъ трудно вспомнить и трудно назвать, такъ какъ они родились подъ руками плохихъ мастеровъ -- и едва-едва подмалеваны, а то и просто эскизно сдѣланы),-- такъ вотъ: даже и эти -- всѣ они, болѣе или менѣе искусно задрапированы въ складки плаща Гамлета, и вопросъ объ ихъ "некрасивой сытости" покрытъ флеромъ темныхъ угловъ задняго плана картины... А, между тѣмъ фигура "некрасиво-сытаго" -- она,-- какъ въ свое время, фигура Фауста,-- давно ужъ стучитъ въ нашу дверь...