...Вотъ, онъ ядъ этой мистики...-- думалось мнѣ. И это еще въ области суевѣрія,-- въ области мрачной, правда, но все же, болѣи-минѣи, поэтичной, гдѣ человѣкъ и боится и замираетъ отъ страха, но въ то же время и наслаждается этимъ страхомъ, и, какъ художникъ, любуется мрачнымъ паѳосомъ своихъ, подчасъ и дѣйствительно ужасныхъ, вымысловъ. И вотъ, именно этотъ-то элементъ красоты, мало-по-малу, и гнетъ кривую этой орбиты въ иныя, чуждыя мистики, сферы... Не то въ области чисто религіозныхъ переживаній. Тамъ ядъ этой мистики безнадежно и разъ навсегда отравляетъ душу человѣка, задушивая въ немъ все живое, и, какъ вампиръ -- выпиваетъ кровь его мозга; онъ фанатизируетъ его химерами неба и отрываетъ отъ земли и земного... Да: тамъ полновластно царятъ страшные выходцы азіатскихъ гробовъ, міазмы которыхъ изъ своего "далека" все еще отравляютъ насъ...
LXI.
Уѣзжая домой и проѣзжая по лѣсу, я вдругъ прислушался, и задержалъ лошадь. Да: кто-то пѣлъ, и -- тихо, но, все приближаясь ко мнѣ и идя, очевидно, навстрѣчу...
Я тронулъ лошадь.
-- Кто бъ это?
А поющій, и я уже слышалъ -- женскій голосъ становился все громче, громче... И скоро по лѣсу, дуэтируя съ эхомъ, и задорно отчеканивая каждое слово, катилась извѣстная фабричная "частушка":
Любилъ лѣто,
Любилъ осень,
А теперь меня,
Сволочь, бросилъ...