-- А... Пелагея!-- узналъ я.
Да: это была она, кухарка плотниковъ. Шла она, очевидно, съ пасѣки, гдѣ (въ большой избѣ лѣсного караульщика) и помѣщалась пека кухня плотниковъ.
Между деревьевъ мелькнула фигура бабы, съ ребенкомъ въ рукахъ, а возлѣ нея семенила -- бѣжала голыми ножонками, едва поспѣвая за матерью, дѣвчурка, лѣтъ шести. Завидя меня, Пелагея застыдилась и перестала пѣть.
Мы поравнялись.
Это была заморенная, худая бабенка, съ удивительно добрымъ и болѣзненно-блѣднымъ личикомъ, по которому залегла уже цѣлая сѣть неуловимыхъ, тонкихъ и странно-подвижныхъ морщинъ. Морщины эти то вовсе сбѣглли съ лица, то откуда-то вдругъ опять выступали, мѣняя всякій разъ до неузнаваемости это болѣзненное, нервное и капризно-подвижное личико. Добрые, свѣтлые, голубенькіе глазки бабенки искрились смѣхомъ... Но, было и еще что-то въ этихъ глазахъ--что-то не сразу примѣтное, острое, колющее...
-- Здравствуй, Пелагея!
-- Здравствуйте, Валентинъ Миколаичъ!
-- А я вотъ, ѣхалъ и думалъ: кто же это распѣваетъ? А это -- ты...
-- Отъ скуки, Валентинъ Миколаичъ. Отъ скуки...
-- Что такъ? И что это на васъ напало? Тамъ вонъ -- Антипъ, говорятъ, скучаетъ. Здѣсь -- ты...