-- Въ васъ...-- шепнула мнѣ Хрестя.
Дѣвицы-поденщицы сидѣли на соломѣ, въ уголку риги, и "обѣдали", т.-е. жевали хлѣбъ и запивали водой.
Рыхлая, голубоглазая Елизавета и сухощавая Ольга, съ скуластымъ калмыцкимъ лицомъ и черными глазками, были со мной ужъ знакомы. Я даже зналъ ихъ секреты. Словомъ -- мы были свои уже люди. "Монашку" же, о которой болтала мнѣ Хрестя, я видѣлъ одинъ только разъ въ хороводѣ. Это была коренастая, плотная дѣвушка съ большими, синими глазами, щирокимъ, круглымъ личикомъ и рѣдко-красивымъ, строгимъ, гордо-сомкнутымъ ртомъ. Когда я подходилъ къ нимъ, большіе, лучистые глаза дѣвушки испуганно и нѣжно вперились въ меня -- и сразу потупились...
Я вздрогнулъ. Я понялъ, я узналъ этотъ особенный, немножко восторженный взглядъ широко-открытыхъ и любящихъ глазъ женщины... Мнѣ было неловко. И я пожалѣлъ, что пришелъ и узналъ... (И зачѣмъ это она разболтала мнѣ!-- недовольно покосился я въ сторону Хрести.) Мнѣ было жаль эту понуро сидящую дѣвушку съ блѣднымъ, взволнованнымъ личикомъ.
...И зачѣмъ мнѣ все это?-- невольно пожалъ я плечами.
Елизавета и Ольга перешептывались и чему-то смѣялись...
-- Ну, что жъ ты, монашка, потупилась -- а?-- подсѣла къ ней и обняла ее Хрестя.-- Что,-- аль, и глянуть не смѣешь? Смотри, дѣвка, уйдетъ, а тамъ -- и опять не увидишь!
Я не зналъ, какъ мы? прекратить эту неловкую сцену -- и растерянно оглянулся кругомъ... Какъ вдругъ всѣ, исключая монашки, сорвались съ мѣста и, смѣясь, убѣжали изъ риги. Даже ворота захлопнули... И мы остались одни въ прохладномъ затишкѣ и полумракѣ риги. Гриппена сидѣла все такъ же потупившись; и видно было, какъ неровно дышала упругая грудь дѣвушки...
-- Что это онѣ -- смѣются надъ тобой?-- спросилъ я, подсѣвъ къ ней, невольно волнуясь и самъ...
Она исподлобья, украдкой, взглянула и ничего не отвѣтила.