------
Вотъ онѣ -- эти "трепетныя тѣни" изъ обступившаго меня хоровода образовъ, темы которыхъ вливаются въ тѣсныя рамки слова, т.-е. о которыхъ можно сумѣть разсказать. Фаланги иныхъ надо было бъ писать кистью. Остальные -- темы для музыки... О, да, компетенція мастера слова имѣютъ границы,-- о чемъ забываютъ. Оттого-то, подчасъ, неопытныя руки и насилуютъ художественныя темы, втискивая въ рамки слова то, что съ наибольшимъ удобствомъ можно было бы писать кистью, а то и просто сыграть на роялѣ...
LXIX.
...А дождь все идетъ и идетъ...
И, право, глядя на это свинцовое небо, прислушиваясь къ стонамъ холоднаго вѣтра, трудно повѣрить, что вчера еще только свѣтило яркое солнце и кротко высилось лазурное, чистое небо...
Тоска гнететъ меня...
Что это -- расплата за "вчерашнее" счастье? Возможно.
Личное счастье вообще непрочно. Подчасъ, оно -- одно недоразумѣніе, а то и просто -- неосвѣдомленоость. Бываетъ это. Въ самомъ дѣлѣ: зная финалы, грустно смотрѣть на всѣ эти счастливыя парочки -- Маргарита и Фаустъ, Офелія и Гамлетъ, Ромео и Джульета, Отелло и Дездемона, Печоринъ и Бела, Лаврецкій и Лиза, Князь и дочь мельника (въ "Русалкѣ"), Каренина и Вронскій и т. д., безъ конца...
Я никогда не могъ и не могу безъ слезъ читать и смотрѣть Фауста. Что это? Сплошная травля этого несчастнаго бѣлокураго ребенка-женщины... И все за то, что она полюбила! Проклятія идіота-брата; гнетъ всѣхъ этихъ пересудовъ грязнаго людского табуна; сарказмы Мефистофеля; суровая, жестокая правда крылатыхъ схоластовъ неба... Словомъ, все -- и Богъ, и Чортъ, и люди,-- все это встало, все это травитъ, гнететъ и топчетъ ногами... Кто во что гораздъ! Отвратительная картина. Бѣдная Гретхенъ! Не легко ей досталось короткое счастье земли, и не даромъ досталась ей и запоздалая милость Неба! О, да: только потомъ ужъ, повытянувъ всѣ жилы, изгваздавъ во всякой грязи, заплевавъ и истоптавъ ногами, только тогда уже тянутъ зачѣмъ-то на Небо... Вѣчное повтореніе библейской новеллы о многострадальномъ Іовѣ, надъ которымъ, извѣстно, натѣшились всласть. Тамъ, мало того, что ограбили, измучали и наругались всячески,-- тамъ даже и дѣтей всѣхъ перебили... И только тогда уже раскрыли свои любящія объятія Неба...
Кстати. Курьезно то, что всѣ эти жестокіе эксперименты Неба всегда инсценируются при ближайшемъ и непремѣнномъ сотрудничествѣ Чорта, услужливыми и неразборчивыми руками котораго всегда и вытаскиваются жареные каштаны изъ огня, предусмотрительно не марая своихъ собственныхъ, по принципу -- не боги же, дескать, горшки обжигаютъ... Не боги-то, положимъ, не боги, но, вѣдь, и Чортъ, надо думать, въ горшечники не годится. Въ самомъ дѣлѣ: въ инцидентѣ съ Іовомъ многострадальнымъ -- куда еще не шло... Тамъ неудача и ошибка его чисто случайныя: онъ просто проигралъ пари. А всякій спортъ -- дѣло случая. Что же касается Маргариты и Фауста -- на этотъ разъ, воля ваша, Чортъ, вопреки своей прозорливости и чисто сатанинской изворотливости, наивно играетъ глупую и пошлую роль уличнаго полишинеля. Здѣсь онъ является просто лакеемъ Неба. И несмотря на весь фейерверкъ своихъ брызжущихъ и остроумныхъ бутадъ, онъ до такой степени всей своей дѣятельностью играетъ въ руку Неба, что его легко счесть провокаторомъ. И Гете не разъ упрекали въ томъ что онъ слишкомъ опошлилъ своего Мефистофеля и слишкомъ много (не вмѣру) надѣлилъ его гаерствомъ, сѣрнымъ смрадомъ, копытами, хвостомъ и прочей средневѣковой бутафоріей... Упрекать-то -- упрекали... Критики, вѣдь, извѣстно -- народъ смѣлый. Вѣдь, и города даже не всегда берутъ смѣлостью. Подчасъ бываетъ нужнымъ и нѣчто другое. Олимпіецъ Гете далъ то, что могъ. А могъ онъ, извѣстно это, многое... Въ зарисовкѣ же фигуры Мефистофеля онъ мало повиненъ. Чортъ Гете -- репродукція міровоззрѣнія схоласта-католика, который компоновалъ эту ненавистную ему фигуру съ задней мыслію -- эксплоатировать ее, какъ всегда ему нужный рычагъ, съ помощью котораго католикъ-попъ могъ сталкивать съ мѣста непосильныя для его личныхъ силъ тяжести. Чортъ, произвольно имъ надѣленный тѣми, или иными чертами и свойствами, вѣчно былъ у него подъ рукой и помогалъ католику-попу въ его пропагандѣ декретовъ Неба. Чортъ для него былъ просто-напросто черная краска, съ помощью которой онъ, не жалѣе тѣней, развязною кистью выписывалъ всѣ свѣтовые эффекты лучезарнаго Неба. И Гете, создавая свою міровую драму, могъ строить ее такъ или иначе, но изъ готовыхъ уже и данныхъ ему вѣкомъ матеріаловъ. И не его, Гете, вина въ томъ, что- католикъ-схоластъ представилъ ему Мефистофеля на козьей ногѣ, съ раздвоеннымъ копытомъ, пропитаннымъ дымомъ и сѣрой. Олимпійцу Гете могъ нравиться и не нравиться такой Чортъ,-- но дѣлать было нечего. Онъ былъ поставленъ въ - необходимость -- взять Чорта такимъ, какимъ его дали. Онъ писалъ его, такъ сказать, прямо съ натуры. Онъ не могъ, если бъ даже и хотѣлъ, выйти изъ поставленныхъ ему историческими условіями вѣка рамокъ, не рискуя этимъ нарушить художественной правды, а стало быть и цѣнности своей: міровой драмы. И стать упрекать Гете за ту или иную черту Мефистофеля -- такъ же неумно и такъ же неумѣcтно, какъ стать призывать его къ отвѣту за всю разнузданную шумиху его Вальпургіевой ночи на Броккенѣ, со всѣми ея козлами, колдуньями, вѣдьмами и прочей дребеденью извращеннаго творчества изувѣровъ.