Сагинъ усмѣхнулся и вдругъ обернулся ко мнѣ:
-- Вамъ, Абашевъ, не скучно?
-- Пожалуйста! Я очень и очень васъ слушаю...
-- Но, вотъ -- я достаточно насытился этой шумной, размашистой жизнью виллы. Довольно. Пора, И картина неузнаваемо мѣняется. Я -- въ чистой, уютной квартирѣ нашей сѣверной туманной столицы. Высокая, стройная дѣвушка, которая недавно стала моей женой, она ведетъ, вмѣстѣ со мной, трудовую, тихую жизнь. Я -- за мольбертомъ. Она... (Голосъ Сагина дрогнулъ...) -- Она -- докторъ. Мы за работой цѣлыя дни. Одни только вечера наши. Мы -- одни. И я, сидя у ея ногъ и обнимая ея колѣни, провожу блаженныя минуты покоя и отдыха...
(Я сразу смекнулъ, о комъ говоритъ онъ, и... Я не сумѣлъ бы назвать это сложное чувство, которое больно толкнуло мнѣ въ грудь, но, я знаю, что въ немъ притаились и жалость, и даже участіе къ Сагину, но въ то же время и гордая радость, звеня, какъ струна, задрожала во мнѣ... и -- странное дѣло -- человѣкъ этотъ сталъ мнѣ вдругъ ближе, дороже, и я, какъ никогда раньше, полюбилъ вдругъ этого милаго, сложнаго, умнаго и, надо думать, очень несчастнаго Сагина...)
-- Ну, а потомъ,-- продолжалъ онъ дорисовывать свою фантазму:-- картина мѣняется снова. Я -- Алеко. Полунагая цыганка, съ темнымъ бронзовымъ и гибкимъ, какъ змѣя, тѣломъ; съ сверкающими, какъ перлы, зубами, и глубокимъ, какъ темная бездна, взглядомъ, въ которомъ притаились тѣни и звѣзды ночи,-- она сжигаетъ меня въ своихъ страстныхъ объятіяхъ... Палатка. Костеръ, Лязганье цѣпей скованныхъ на ночь коней. Гортанный языкъ нашихъ спутниковъ,-- этихъ смуглолицыхъ номадовъ равнины,-- и дикій напѣвъ ихъ рокочущихъ пѣсенъ... Экстазъ пляски моей, сожженной солнцемъ, Земфиры... Словомъ -- весь колоритъ этой дикой жизни "издранныхъ шатровъ"...
Сагинъ задумался.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
-- Да. Вотъ, она -- эта мечта-идиллія, которой когда-то я тѣшился, глуша и баюкая въ себѣ этотъ необузданный порывъ къ жизни... Мнѣ было мало одной жизни. Хотѣлось двѣ, три, десять жизней... Ну, а теперь я думаю, что и одной слишкомъ много, что и она -- слишкомъ длинна...
Онъ всталъ, снялъ шляпу и, встряхнувъ темную гриву волнистыхъ волосъ, устало потянулся...