Какъ хороша она была въ эту минуту!
Я наклонился къ ней и цѣловалъ-цѣловалъ безъ конца эти мерцающіе нѣгой глаза, эти блѣдныя щеки, эти полураскрытыя губы...
-- О, нѣтъ, моя чудная дѣвушка!-- говорилъ я, цѣлуя ее;-- я не могу принять отъ тебя этой жертвы... Затрепетать въ твоихъ объятіяхъ отъ счастья -- за это отдать можно многое, все! Но, я слишкомъ люблю тебя, Зина, чтобы брать отъ тебя эту жертву. Вѣдь, это счастіе обладанія любимой женщиной -- оно или даромъ дается, легко и свободно, или совсѣмъ не дается... Для тебя это -- паѳосъ самопожертвованія, а для меня это -- просто воздухъ, которымъ мы дышимъ, и не замѣчаемъ, что дышимъ... Твой настоящій порывъ -- великолѣпенъ! И я замираю отъ счастья -- видѣть и слышать тебя. Но уголъ твоего зрѣнія -- не мой уголъ. Я не понимаю тебя, дѣвушка! Я только любуюсь тобой и восторгаюсь тобой...
Я взялъ ее на руки и, не замѣчая совсѣмъ ея тяжести, пошелъ съ ней куда-то впередъ по дорожкѣ... Она обвила мою шею руками, и я чувствовалъ себя въ плѣну этихъ милыхъ рукъ... Она вся прижалась ко мнѣ, и затихла, словно усталый ребенокъ...
Тихо шагая впередъ, я невзначай подошелъ къ старой, заросшей вишневой бесѣдкѣ. Полусгнившій, круглый столъ, грибомъ, и по сторонамъ три скамьи,-- все это занимало собой всю бесѣдку. Сыро въ ней было, тѣнисто, пахло вишневой листвой, и никто-никто намъ не могъ помѣшать тамъ: это былъ заросшій, забытый мірокъ, который таилъ въ себѣ тѣни минувшаго... Я внесъ туда Зину, осторожно присѣлъ на скамью съ ней и не спускалъ ее съ рукъ. Она и сама не хотѣла уйти и прижималась ко мнѣ. И я бережливо держалъ на рукахъ эту милую ношу...
Тихо было кругомъ. Близко, шагахъ въ десяти, лѣниво плескалась рѣка, шевеля осокой берега и куда-то неся свои свѣтлыя струи... Напряженные нервы мои какъ-то сразу упали. Меня охватила потребность покоя: все бы сидѣлъ такъ, молчалъ бы, не двигался, и все бы держалъ въ своихъ тѣсныхъ объятіяхъ эту притихшую Зину... Иногда я наклонялся къ ней, приподнималъ на рукѣ ея темную головку ближе къ себѣ -- и, не торопясь, цѣловалъ эти нѣжныя, теплыя губки... И она, закрывая глаза, отвѣчала и мнѣ поцѣлуями...
А сбоку (я сталъ понемногу входить въ обстановку картины), внизъ по рѣкѣ, скользили обрывки разрозненныхъ звуковъ... Проскрипѣла гдѣ-то телѣга и, близко-близко (словно, у самаго уха), стукнула, разъ и другой, колесомъ, и засмѣялся вдругъ кто-то... Точатъ гдѣ-то косу... Пѣвуче хохочатъ удары валька... И все это бережно тянетъ куда-то рѣка. всплескивая и тихонько чему-то посмѣиваясь...
-- Пусти, милый...-- тихо шепнула мнѣ Зина.-- Довольно. Я отдохнула. И какъ хорошо мнѣ... Ты, дорогой, не суди и не кори свою Зину. Ты только люби меня... больше! больше! И чтобъ я знала объ этомъ. Я поняла тебя -- да: мы разно смотримъ съ тобой. Что дѣлать! Я, вѣдь, могу быть такой, какая я есть... Но, ты? Тебя не будетъ гнести эта оборванность и недоговоренность нашихъ съ тобой отношеній?..
О, нѣтъ! Я боюсь не того, о чемъ говоришь ты. Я боюсь, что даже и это ты скоро отнимешь и не дашь цѣловать твои ножки, не позволишь держать тебя на колѣняхъ, обнимать, говорить откровенно, съ тобой и ласкать тебя, милая... Я боюсь, что этой блаженной минуты теперь не повторится...
-- Ты думаешь? Нѣтъ. Я слишкомъ люблю тебя, милый! Нѣтъ. Ты не знаешь... Когда ты сегодня вдругъ подбѣжалъ и обнялъ мои ноги, и (развѣ жъ такъ можно!) прижималъ ихъ къ лицу, и цѣловалъ ихъ, родной мой, я боялась, что сердце мое разорвется отъ счастья... Еще бы немного -- и мнѣ-бъ стало дурно... О, нѣтъ! Ты мнѣ ближе, чѣмъ думаешь... Пойдемъ, дорогой мой! Пора: насъ ждутъ тамъ...