-- Ты у себя, дорогой мой. Садись вотъ сюда. И пусти меня на колѣна, мой милый... Вотъ, такъ, обнимай же меня... Крѣпче!-- Крѣпче!.. Вотъ такъ. Ну, а теперь...-- И она обвила мою шею руками, прижалась ко мнѣ, заглянула мнѣ въ глаза и лукаво спросила:-- Что? Хорошо тебѣ -- да? А теперь -- слушай. Давай говорить съ тобой, не волнуясь, и ничего не замалчивая, какъ близкіе, свои, и дорогіе другъ другу люди. Давай не будемъ бояться своихъ мыслей -- и скажемъ все вслухъ. Мнѣ такъ хотѣлось бы все-все сумѣть тебѣ высказать... Видишь ли, милый: я не могу ни понять, ни раздѣлить твоихъ взглядовъ. Я готова признать красоту ихъ. Я понимаю, что они, можетъ быть, тѣмъ только и страшны, что ты совсѣмъ-совсѣмъ откровененъ и искрененъ,-- что ты договариваешь все до конца и, не смягчая и не затемняя рисунка, даешь его весь, цѣликомъ. А это, конечно, играетъ огромную роль въ характерѣ отношенія, которое слагается въ зрителѣ. Да еще въ такомъ пристрастномъ и такомъ возбужденномъ, какъ я. Инстинктъ женщины мнѣ говоритъ свое безповоротное: нельзя! И довѣрься я только ему одному,-- я бъ знала, что мнѣ нужно дѣлать: разстаться... Но, я не могу этого сдѣлать! Ты -- "е то, что всякій другой. Ты совсѣмъ-совсѣмъ особенный и ни на кого не похожій... У тебя все это такъ своеобразно слагается. Ты, смотря и относясь такъ, не оскорбляешь, а заставляешь только страдать... И я... Я не могла бы разстаться съ тобой, какой бы цѣной я ни купила радость и счастье -- быть тебѣ близкой! Не могла бы я потому, что, разставшись съ тобой, я страдала бы больше, сильнѣй... О, развѣ жъ, это возможно! Когда ты упалъ и, блѣдный, безъ чувствъ, лежалъ у моихъ ногъ,-- я сразу вдругъ поняла, что ты для меня -- все! Дорогой мой! Ты такъ безконечно мнѣ дорогъ, что передъ возможностью -- вновь потерять тебя,-- передъ этой мыслью блѣднѣетъ все остальное... Все-все возможно, но только не это! Милый мой! Счастье мое! Радость моя!-- порывисто вдругъ заговорила она, вся порываясь ко мнѣ.-- Я согласна на все... Хочешь -- бери меня, милый! Я -- вся твоя... Я съ радостью, съ слезами восторга и счастья, готова быть твоей, хоть сейчасъ...
Она вся порывалась ко мнѣ, она была у меня въ объятіяхъ... Но -- что въ томъ! Вѣдь, я уже зналъ, что это только порывъ, и что не нынче -- завтра, но она опять испуганно отшатнется и будетъ терзаться и каяться...
-- Нѣтъ, Зина! мы этого шага не сдѣлаемъ. Ты увлекаешься. Ты жжешь корабли. И я не простилъ бы себѣ никогда этой непоправимой ошибки. Вѣдь, интересы наши съ тобой солидарны, -- и я не могъ бы быть счастливъ, разъ форма нашихъ отношеній, такъ или иначе, будетъ гнести и давить тебя, Зина. О, нѣтъ! Я буду доволенъ и малымъ. Одна уже близость съ тобой, одна ужъ возможность держать тебя на рукахъ, цѣловать твои милыя ножки -- одно уже это (я тебѣ говорилъ это) такое огромное счастье, о которомъ не смѣлъ и мечтать я! Не отнимай только этого... Повѣрь мнѣ: то неутолимое и вѣчное стремленіе къ красотѣ, которое живетъ и во мнѣ,-- оно найдетъ себѣ удовлетвореніе въ одномъ созерцаніи тебя, въ одномъ общеніи съ тобой, въ возможности, припавъ къ твоимъ ножкамъ, забыть все на свѣтѣ и только сидѣть и слышать тебя, и ощущать твою близость... И можетъ быть, послѣ, со временемъ, ты отнесешься не такъ и къ болѣе интимной и полной близости -- и сама мнѣ скажешь объ этомъ; и ужъ не такъ,-- не подъ впечатлѣніемъ минуты, а спокойно и радостно раскроешь свои мнѣ объятья... И я терпѣливо, годы, буду ждать этой блаженной минуты... А теперь -- я прошу только милости: дать мнѣ право склоняться къ твоимъ крохотнымъ ножкамъ и смѣть цѣловать ихъ,-- не больше. Сейчасъ же,-- шутливо закончилъ я:-- дай мнѣ напиться твоихъ поцѣлуевъ: я умираю отъ жажды...
-- О, сколько хочешь, родной мой!-- и, запрокинувъ голову, она потянулась ко мнѣ...
Я жадно припалъ къ ея розовымъ губкамъ... Но,-- что это? (мы такъ и вздрогнули оба),-- внизу зазвучали аккорды рояля, и, мощно и мрачно, понеслись звуки похороннаго марша... То былъ знаменитый Marche funèbre Шопена.
Я оглянулся на Зину...
-- Это -- Линицкій...-- усмѣхнулась она.-- Студентъ медикъ. Онъ, мимоѣздомъ, заѣхалъ за Обжинымъ (у нихъ было условлено это). Прекрасно играетъ, и, какъ полякъ, особенно любитъ Шопена. Мечта его -- консерваторія. Мы уже давно съ нимъ знакомы. И какъ непріятно, право... Влюбился въ меня -- и, видимо, очень мучается... И жаль его, и непріятно это... онъ нынче, въ-ночи, и пріѣхалъ...
Зина умолкла.
А звуки мрачнаго марша росли и росли...
Тоскливое чувство сдавило мнѣ сердце... О нѣтъ,-- это ужъ не просто хоронятъ кого-то. Это была побѣдная, властная пѣсня Смерти, отъ которой блѣднѣетъ лицо... и на головѣ шевелятся волосы... Еще и еще... И вотъ она распластала свои орлиныя крылья,-- и все преклонилось предъ ней... То было крушеніе цѣлой планеты. Все трещало и рушилось... Откуда-то съ горъ низринулись снѣжныя глыбы... Завурчала утроба земли... И смерть, наконецъ, словно, насытилась: титаническая пѣсня ея стала стихать... И вотъ -- сиротливо и жалко послышалась дрожащая мелодія жизни... она молила о счaстьѣ, и несмѣло тянулась къ лазурному чистому небу, къ красотѣ милыхъ женщину къ ихъ жгучимъ объятiямъ, къ свѣту и радостямъ жизни... Она улыбалась, сквозь слезы,-- она убѣждала, манила, ласкала и нѣжила...