И я, и Зина сиротливо прижались другъ къ другу. Мелодія пѣла о счаcтьѣ, и о томъ, что счастье это возможно, доступно и близко... Изъ полузакрытыхъ глазъ Зины струились слезы... И я цѣловалъ эта глаза, и невыразимая жалость и къ ней и къ себѣ, и страстная потребность счастья разрывали мнѣ грудь... Зина тянулась ко мнѣ и прижималась тѣснѣй и тѣснѣй,-- и я видѣлъ, какъ трепетала ея молодая, упругая грудь...
-- Милый! Родной мой! Радость моя! Счастье...-- прерывисто и задыхаясь, шептала она...
И этотъ страстный шопотъ ея вливался въ молитву чудной мелодіи, которая шептала устами Зины и, вмѣстѣ съ нею, звала и манила, трепетала и плакала... Мало-по-малу, ясность сознанія и глухая борьба воли -- все утонуло въ какомъ-то волшебномъ мірѣ вкрадчивыхъ звуковъ, поющаго шопота, полузакрытыхъ, мерцающихъ глазъ, трепетныхъ поцѣлуевъ и невыразимой, рыдающей потребности нѣги и ласки...
...Когда я пришелъ въ себя, я нашелъ себя у ногъ Зины: я прижималъ къ груди эти милыя ножки и покрывалъ поцѣлуями ихъ -- и не могъ оторваться...
-- Нѣтъ! Нѣтъ! Сюда, ко мнѣ, мой милый!-- звала меня Зина.
Она лежала на смятой постели. Роскошные, черные волосы ея разметались на бѣлой подушкѣ... А блѣдное личико розовѣло нѣжнымъ румянцемъ. Омытые слезами восторга и счастья глаза Зины ласково и кротко глядѣли въ лицо мнѣ...
-- Милый! Мужъ и господинъ мой! Иди сюда -- на грудь ко мнѣ... И не уходи отъ меня... долго, долго...-- и она, растегнувъ и обнаживъ свою чудную, нѣжную грудь, прижала къ ней мою воспаленную голову...
А внизу, распластавъ свои орлиныя крылья, Marche funèbre сокрушалъ и ломалъ снова міръ...
LXXXIX.
Странное состояніе переживалъ я. Оно было очень близко къ бреду больного. Казалось: еще бы немного -- и я бы вслухъ говорилъ свои мысли,-- такъ онѣ были ярки и образны и такъ онѣ шумно врывались ко мнѣ и трепетали въ мозгу... Я зналъ: мнѣ надо было побыть одному, и -- некогда было! Короткій мой переѣздъ до усадьбы въ коляскѣ былъ слишкомъ быстръ -- и я не успѣлъ просто свободно вздохнуть отъ только-что мной пережитаго...