ХСVIII.
Совсѣмъ уже было свѣтло (солнце взошло уже), когда я, поднявшись по лѣстницѣ, отворилъ дверь Сашиной комнатки, оставляя за спиной у себя ярко-сверкающій день. А тамъ -- все еще ютилась ночь... Шторы были спущены. Въ углу, передъ иконой, мечтательно теплилась лампадка, и?жно кладя на все розоватые блики...
О, сумракъ чудный, шлю тебѣ привѣтъ!
Разлитъ ты здѣсь, въ тиши моей святыни...
Въ бѣлой рубахѣ и бѣлой нижней юбкѣ, гибко перегнувшись назадъ и вскинувъ кверху прекрасныя голыя руки, Саша убирала на ночь свои роскошные, курчавые волосы...
Я вошелъ -- и невольно залюбовался этой музыкой пластики... Я давно уже не созерцалъ этой картины, и никогда она не казалась мнѣ такой безмятежно-прекрасной...
Я шелъ сюда, чтобъ только насладиться;
Пришелъ -- и сердце грезами томится...
Да, Сагинъ правъ: тамъ нѣтъ "этой духовной гармоніи", "этой уравновѣшенности"... Тамъ -- "болѣе нервная красота"... Тамъ -- "столько блаженства и мукъ"... Тамъ -- какъ тотъ заколдованный и убѣгающій огонекъ несмѣтнаго клада, подойти къ которому надо черезъ темный, таинственный лѣсъ сказки, наполненный всякими страхами и ужасами; и надо итти и не бояться; и не такъ-то легко это дается тому, кто дерзнетъ коснуться завѣтнаго клада... Тамъ -- неувѣренный свѣтъ эффектной зарницы, которая капризно трепещетъ на небѣ... Но -- мигъ... и она можетъ угаснуть совсѣмъ и никогда ужъ не вспыхнуть. Это не то -- что устойчивый и все ярче и ярче разгорающійся свѣтъ погожаго утра, которое согрѣетъ потомъ долгою ласкою яснаго дня, и если когда и угаснетъ -- то, развѣ, только тогда, когда погаснетъ и самое солнце...
-- О чемъ вы задумались, милый?-- нѣжно спросилъ меня ласковый голосъ.