-- О томъ, что... что роза дольше цвѣтетъ, чѣмъ поетъ соловей, и о томъ еще -- что свѣтъ утра устойчивѣй, дольше, чѣмъ вспышка зарницы... Объ этомъ.
Высокая, стройная фигура женщины въ бѣломъ красиво потупилась... Я не видѣлъ лица Сащи -- оно куталось тѣнью,-- и только тонкая линія свѣта лампадки рѣзко рисовала изящный, задумчивый профиль, золотя извивы волосъ, которые массой ложились на плечи и нѣжную грудь женщины и осѣняли ее мягкою тѣнью...
Я васъ очень люблю, моя свѣтлая зорька! Мнѣ такъ тепло и уютно съ вами... Вы для меня -- и красавица-женушка, и сердобольная мать (вы знаете: у меня дурная мать и я не люблю своей матери), и сестра милосердія, и старая няня (которая стала стара такъ)... И мнѣ было бы обидно и больно, если бы въ вашу головку вползла нехорошая, вздорная мысль... Ну, хотя бы, о томъ, что я могу разлюбить васъ, или -- меньше любить, чѣмъ любилъ... А, между тѣмъ, я васъ съ каждымъ днемъ люблю все больше и больше... А за послѣдніе дни, я не разъ уже видѣлъ вашу курчавую головку понурой... Отчего это, Эосъ?
-- Оттого, что вы стали другимъ-такимъ, какъ раньше, когда вы только-что изъ Петербурга пріѣхали... Это и няня замѣтила. Все сидите и думаете. И лицо стало блѣднымъ. Какъ разъ, какъ тогда... Я и подумала: соскучился здѣсь -- возьметъ и уѣдетъ...
-- Поди, еще -- и безъ васъ?
-- Да, и такъ думалось...
-- Надоѣла, дескать... Разлюбилъ, уѣдетъ и -- броситъ... Такъ, Эосъ?
Женщина въ бѣломъ, осѣненная роскошью чудныхъ волосъ, потупясь, въ красивой, задумчивой позѣ, была неподвижна и ничего не отвѣтила... Свѣтъ лампадки покрывалъ ее розовой дымкой...
-- И вамъ не стыдно было такъ думать? Вамъ было не жаль -- обижать меня такимъ подозрѣніемъ,-- а?
Стройная фигура въ бѣломъ вздрогнула -- шагнула ко мнѣ и обвила мою шею руками... Душистая волна курчавыхъ волосъ коснулась меня и мягко скользнула у меня по лицу и рукамъ...