-- Особенно тяжело,-- сказалъ кто-то изъ насъ:-- умереть несчастнымъ, обиженнымъ...
-- Да!-- вцѣпился Кирилловичъ.-- Но, вѣдь, все это, сразу, какъ только порвется процессъ жизни тѣла,-- все измѣнится... О, безусловно такъ! Я такъ въ это вѣрю! И здѣсь вотъ... Вы только вдумайтесь и ясно представьте себѣ... Онъ былъ обиженъ, несчастенъ, поруганъ въ чувствѣ своемъ; и, охваченный негодованіемъ и ненавистью къ ней, убиваетъ ее и себя... Я понимаю весь ужасъ этого переживанія, всю тоску, муку и весь паѳосъ отчаянія, которое и толкаетъ его къ послѣднему шагу... И вотъ -- занавѣсъ падаетъ и снова взвивается... И передъ нимъ -- другая, невѣдомая, но всегда нами ожидаемая и предчувствуемая жизнь внѣ плоти... И все вдругъ стало омытымъ и чистымъ. Область познанія вдругъ расширяется во всю свою ширь и вглубь, и становится цѣльнымъ и непосредственнымъ... И нѣтъ муки и страданія тѣла (оно умерло); и нѣтъ злобы и ненависти (оно умерло вмѣстѣ съ тѣломъ); и образъ той, которую онъ ненавидѣлъ и которую онъ только что убилъ звѣрски,-- онъ съ нимъ, онъ, можетъ быть, первый и встрѣтитъ его... Онъ радостно льнетъ къ нему и благодаритъ за то, что онъ освободилъ изъ смрадныхъ и удушливыхъ оковъ грѣшнаго тѣла... Она -- душа этого тѣла -- она боролась и спорила съ нимъ, и не могла преодолѣть его, и страдала и мучилась, и вотъ -- онъ отворилъ ей эту темницy, и она съ ними, непоpочная, чистая, любящая... О, это непремѣнно такъ будетъ! Это должно быть такъ! Я не спорю за частности, за неумѣлость моихъ выраженіи (они неточны и грубы). но, дѣло не въ этомъ. Я хорошо понимаю всю неумѣлость попытокъ проникнуть туда -- въ невѣдомую область, гдѣ все будетъ не такъ, какъ здѣсь,-- гдѣ убійцу любовно обниметъ убитая,-- гдѣ не будетъ грѣха и страданія, ни муки, ни слезъ здѣшней жизни...
На глазахъ у Кирилловича сверкали слезы...
Бѣдный идеалистъ-мистикъ! У него ничего не было здѣсь, и онъ страстно вѣрилъ въ то, что все это онъ встрѣтитъ и найдетъ тамъ -- въ лазурномъ мірѣ красивой фантазмы...
-----
Я незамѣтно подъѣхалъ къ лѣсу.
Безвѣтренный, сѣрый денекъ вошелъ и сюда -- въ глубь лѣса -- съ своей тишиной и задумчивостью. Лѣсъ, словно, замеръ: ни одинъ листъ не шелохнулся. Я задержалъ лошадь и чутко прислушался -- да; даже осины -- и тѣ неподвижно дремали, унеся вверхъ свои заостренныя и зыбкія макуши...
Еле примѣтная дорожка, по которой я ѣхалъ, уползала въ глубь лѣса. Я зналъ всякій ея поворотъ, всякій изгибъ, всякое встрѣчное дерево... О, сколько разъ я ѣздилъ по ней! И вотъ я ѣду по ней и сейчасъ... Неужели -- въ послѣдній разъ? Въ послѣдній разъ сижу въ сѣдлѣ, ласкаю гриву лошади? Въ послѣдній разъ думаю, чувствую и вижу все это? Нѣтъ! Мысль эта не входитъ въ меня... Я усмѣхнулся даже -- такъ это было странно и ни на что не похоже... Боюсь ли я? Нѣтъ. Я задержалъ даже лошадь -- и внимательно, чутко прислушался къ самому себѣ, стараясь провѣрить свои ощущенія... Нѣтъ, и страха не было. Одна только грусть ныла во мнѣ, да развѣ еще вотъ ворчливое чувство сознанія полнѣйшей ненужности и аффектированности предстоящаго шага...
...Зачѣмъ все это?-- нѣтъ-нѣтъ -- и закипало во мнѣ...
-- А такъ--ни за чѣмъ, какъ это всегда, во всемъ и бываетъ...-- отвѣтилъ я вслухъ.-- Просто: пошелъ -- и споткнулся; упалъ -- и сломалъ ногу; а тамъ: гангрена, смерть... Зачѣмъ это? Атакъ -- ни зачѣмъ. Такъ и это...