XV.
-- Вы, что же,-- Фаустъ?-- слышу я полный сарказма вопросъ моего предполагаемаго собесѣдника.
-- Нѣтъ, я не Фаустъ.
Губы моего собесѣдника сардонически кривятся. Это -- единственно, что онъ умѣетъ дѣлать, и то неудачно: не всякія, вѣдь, губы умѣютъ такъ улыбаться.
И, кстати: что за странная, право, манера -- допрашивать подобнаго рода сарказмами? Къ чему это? Съ одной стороны, здѣсь, словно, предполагается, что Фаустъ-то этотъ именно и есть тотъ, кто такъ свысока и надменно васъ спрашиваетъ (иначе -- откуда и апломбъ весь?); а съ другой -- интересно, право,-- что это, въ самомъ дѣлѣ, за озлобленность такая, разъ только дѣло коснется роста нашего сoбесѣдника? Почему бы, въ самомъ дѣлѣ, и не Фаустъ? Такъ-таки, и нельзя это? Отчего? Почему это мы такъ смѣло и такъ а priori рѣшаемъ, что нашъ собесѣдникъ такой же пигмей, какъ и мы? Что это -- зависть "нищаго духомъ"? И, вѣдь, всегда такъ: чѣмъ ниже ростомъ злобствующій оппонентъ вашъ (у меня къ счастьо, предполагаемый), тѣмъ -- замѣтьте это -- злобнѣй и ехиднѣй звучитъ этотъ пошлый, затасканный улицей вопросъ: "вы что-же...?" -- И курьезно особенно то, что, вѣдь, никогда и нигдѣ даже и самый заправскій и подлинный Фаустъ не былъ изъятъ отъ подобнаго рода глумливыхъ запросовъ. Развѣ не спрашивали у нашего великаго Лермонтова: вы, что же,-- Пушкинъ?-- А у Пушкина: вы, что же -- Байронъ?-- А у Байрона: вы, что же -- Гете?-- А у того же Гете: вы, что же -- Шекспиръ?-- И развѣ не старались развѣнчать и голову великаго британца, говоря, что это не онъ, не Шекспиръ -- Беконъ авторъ его чудныхъ твореній? И дальше: развѣ не отрицали и не отрицаютъ даже само существованіе Оссіана? развѣ не старались и не стараются ощипать, насколько это возможно, лавры "нищаго слѣпца съ холмовъ кремнистаго Хіоса"?-- О, да: можно быть Оссіаномъ, Омеромъ, Шекспиpомъ,-- но это еще не значитъ уйти отъ шипящаго жала ничтожества, которое способно простить вамъ многое, но только не вашъ ростъ, разъ онъ, хоть на вершокъ, но превышаетъ головы этихъ жалкихъ кретиновъ. И не одна толпа, она всегда пигмей ростомъ и потому всегда полна зависти, но даже и болѣе-менѣе крупные, рослые люди, даже и тѣ, нѣтъ-нѣтъ, и огорошатъ васъ этимъ; "вы, что же...?" -- Бравые критики (о рецензентахъ я и не говорю, господа эти недоступны, суровы и важны, какъ боги), бравые критики, такъ тѣ именно этимъ гаерскимъ задоромъ и "выслуживаютъ свои критическія шпоры"", какъ гдѣ-то удачно выразился Гейне. Да, обратитъ свое просвѣщенное вниманіе такой высокодумный господинъ на какого-нибудь тамъ Гете, поговоритъ съ нимъ, или о немъ, этакъ разъ два, глядь -- и на ногахъ у него мелодично звякнули шпоры... И нельзя; "знать, она сильна, что лаетъ на слона!"...
Мой злобствующій оппонентъ-критикъ (если только судьба, когда-нибудь, наградитъ меня этимъ добромъ), онъ не упуститъ, конечно, случая.
-- Вы, что же, слонъ?-- шипитъ его голосъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, успокойтесь, мой милый, не сердитесь: я не слонъ. Но, зато, что касается васъ, такъ, каюсь, я одушевленъ единственнымъ желаніемъ -- польститъ вамъ, и отъ души и съ охотой предоставляю вамъ быть очень большой собакой. На здоровье. И пока до свиданія. Мнѣ опять хочется поговорить о Фаустѣ. Собственно -- о томъ, что въ наше реалистическое время не только нельзя быть Фаустомъ,-- это само собой разумѣется, но даже и вообразить себя имъ невозможно. Фаустъ и вообще -- явленіе запоздалое, Фаустъ -- анахронизмъ. Онъ запоздалъ своимъ появленіемъ на два столѣтія, точно такъ, какъ Гамлетъ Шекспира -- на тѣ же два вѣка опередилъ свое время. Оттого-то эффектная фигура датскаго принца и оставалась такъ долго непонятой. Тогда какъ, обратно, предвѣстниками появленія Фауста были неоднократныя попытки (что-то, разъ около сорока!) создать эту фигуру. Фауста ждали. На революцію неба, которую воспѣлъ намъ Мильтонъ, надо было отвѣтить другой великой поэмой, которая должна была воспѣть другой протестъ -- протестъ земли, протестъ человѣка. Идея эта давно уже трепетала въ мозгахъ многихъ и рвалась наружу. Не было формы. Пришелъ Гете и далъ эту форму. Но, повторяю, онъ запоздалъ. Полотно Шекспира ждало зрителя; а полотно Гете, обратно, заставило ждать публику. Вышло такъ, что конецъ книги былъ раньше прочитанъ (а потому, можетъ быть, и не понятъ), чѣмъ начало той же самой, но только разрозненной книги. И повторяю; въ этой путаницѣ страницъ и надо видѣть одну изъ причинъ долгаго непониманія конца книги, т.-е.-- Гамлета. И -- курьезно -- тотъ же Гете, который запоздалъ почему-то прійти (онъ, словно, заболтался тамъ, гдѣ-то на небѣ),-- тотъ же Гете, придя, исправилъ ошибку. Онъ мало того, что принесъ съ собой Фауста, онъ сдѣлалъ и нѣчто большее. онъ сдернулъ покрывало съ книги Шекспира -- и познакомилъ насъ съ Гамлетомъ.
Будущій историкъ культуры и цивилизаціи, въ тѣ отдаленные отъ насъ вѣка, когда Европа будетъ, можетъ быть, погребена подъ пепломъ и пылью развалинъ, какъ это мы видимъ на многихъ примѣрахъ погибшихъ цивилизацій Востока, Америки, Африки и той же Европы, будущій историкъ, дѣлая изъ своего "далека" кропотливыя изслѣдованія нашихъ вѣковъ, сличая и изучая наши памятники и, главнымъ образомъ, литературу нашу,-- онъ будетъ поставленъ въ большое затрудненіе, если ему случайно станутъ извѣстны даты двухъ нашихъ книгъ -- Гамлета и Фауста,-- которыя, съ точки зрѣнія идейной преемственности, должны быть поставлены въ обратномъ порядкѣ: не Гамлетъ и -- Фаустъ, а Фаустъ и -- Гамлетъ. Ему, этому будущему изслѣдователю, никто не подскажетъ, конечно, что, въ силу многихъ вздорныхъ условій нашей исторіи, средневѣковый феодальный строй нашихъ вѣковъ долго, уродливой тѣнью, лежалъ въ Германіи, въ то вpемя, какъ старшія сестры ея -- Франція и Англія -- давно уже разминали свои окоченѣлые члены для новой жизни и новой дѣятельности; и что въ этомъ-то, главнымъ образомъ, и надо искать причину анахронизма одной изъ величайшихъ книгъ нашихъ; не говоря уже о томъ, что это и просто дѣло случая, такъ какъ геній, это -- подарокъ-неба, сюрпризъ, который можетъ явиться и завтра, и черезъ годъ и никогда не явиться. Такъ вотъ: этому капризному небу и угодно было распорядиться такъ, что геній британца -- Шекспиръ сказалъ свое слово въ началѣ XVII вѣка, а геній германца -- Гете въ началѣ XIX. Соображенія эти, простыя сейчасъ, тогда могутъ стать и совсѣмъ недоступными, такъ какъ время коварно: оно сотретъ контуры, краски, сгладитъ рельефы; и зрителю этой тусклой, поблекшей картины придется считаться съ тѣмъ, очень немногимъ, что оно пощадитъ. Словомъ: очень возможно, что со временемъ одною изъ историческихъ шарадъ, на рѣшеніе которой потратятъ немало усилій, будетъ вопросъ о времени появленія на свѣтъ двухъ величайшихъ нашихъ книгъ Фауста и Гамлета. Въ самомъ дѣлѣ: здѣсь логика фактовъ будетъ стоять въ прямомъ противорѣчіи съ данными исторіи, т.-е. съ наличностью тѣхъ же фактовъ. Чему вѣрить? И надо будетъ -- дли перевернуть весь ходъ нашего умственнаго роста, т.-е. повести генеалогію типовъ отъ Гамлета къ Фаусту (что явно нелѣпо); или отбросить свидѣтельство фактовъ т.-е. измѣнить историческія даты -- что будетъ и проще, и ближе къ истинѣ. Вѣдь, вотъ перспектива этой огромной картины,-- этотъ схематически-сжатый перечень фазъ нашего постепеннаго, не знаю я -- роста, или вырожденія...
Задній планъ ея Греція. Тамъ, въ этой чудной и сказочно-прекрасной Элладѣ -- человѣкъ въ первый разъ захотѣлъ знать и узналъ только то, что онъ -- "ничего не знаетъ". Онъ сказалъ это вслухъ и, съ грустной улыбкой, сумѣлъ примириться съ этимъ безсиліемъ мысли. Дa, онъ былъ слишкомъ уравновѣшенъ, мудръ и гармониченъ, этотъ богоравный Эллинъ. Онъ умѣлъ заболѣть, но умѣлъ и залѣчить свою рану, сказавъ намъ чудную сказку о Прометеѣ, который рвался на небо, похитилъ даже и огонь съ неба, но кончилъ тѣмъ, что былъ прикованъ къ скалѣ и -- безсильный въ неявной затѣянной имъ борьбѣ -- подставилъ свою истерзанную грудь коршуну... Здравый смыслъ умнаго Грека сковалъ эти цѣпи. Правда, онъ и протестовалъ противъ этихъ цѣпей, и протестовалъ, какъ никто (но разъ только) въ лицѣ Діогена, который и въ счетъ не идетъ: онъ одинъ на все Грецію. Онъ слишкомъ великъ и потому -- одинокъ, настолько великъ, что колоссальная эта фигура такъ-таки и не вошла въ рамку картины; а рамка была велика: въ ней умѣстилась вся Греція...