Вотъ -- первая фаза.
Потомъ, на историческую сцену выступила иная фигура, новый актеръ -- человѣкъ среднихъ вѣковъ, который, вмѣстѣ съ чистыми, ясными образами Грека, впиталъ въ себя и проповѣдь Назорея, проповѣдь, которая разбудила въ немъ личность, сдѣлала центромъ всего, а потому и привела его какъ разъ къ обратнымъ выводамъ--не къ милосердію и кротости, какъ объ этомъ мечтали въ Назаретѣ, а къ гордому сознанію своихъ человѣческихъ правъ, къ протесту противъ всякаго гнета, откуда бы ни шелъ онъ -- съ земли, или съ неба. И человѣкъ этотъ опять -- и ужъ съ большею страстностью -- захотѣлъ знать; и опять ничего не узналъ; и снова понялъ свое безсиліе; но ужъ не примирился съ этимъ, какъ Грекъ, а запротестовалъ и гордо бросилъ перчатку вызова: Богу -- на небѣ, а на землѣ -- значенію, смыслу и формамъ жизни. Прометей былъ снова раскованъ. Таковы -- Люциферъ Мильтона и Фаустъ Гете.
И дальше. Новое время, уставъ и наскучивъ этой безрезультатной борьбой, оглянулось назадъ -- на Элладу, вспомнило умную улыбку Грека и отвернулось отъ неба. Оно устало "отлетать отъ земного и биться крыльями въ вѣчныя стѣны"... Оно вернулось къ тому, что было у него подъ руками -- къ землѣ. Оно сняло эффектныя драпировки съ жизни, перестало бряцать, декламировать и постаралось умѣть говорить, а -- главное -- дѣлать. Но, въ силу привычки къ широкимъ размахамъ, оно, это новое время, все еще стремилось къ далекимъ цѣлямъ и ставило большія задачи. Нельзя же было, такъ-таки, прямо съ неба взять да засѣсть въ кабинетѣ современнаго спеціалиста и покрыться тамъ плѣсенью точныхъ -- да, но, увы! и миніатюрныхъ, какъ инфузоріи, знаній... Нельзя. Въ памяти всѣхъ былъ еще живъ эффектный кабинетъ доктора Фауста, гдѣ -- "духи рѣяли"... Это импонировало. И никто не хотѣлъ, да и не могъ размѣняться сразу на мелочь -- очень удобную для сдачи въ лавкѣ, но цѣна который все-таки грошъ. Вѣдь это значило бы перещеголять и самого Вагнера, который, несмотря на свой дурацкій колпакъ съ бубенчиками, въ который его рядитъ Фаустъ, все же имѣлъ ростъ и нѣкоторую широту взгляда. Какъ же!
Ужасное во мнѣ кипитъ къ наукѣ рвенье:
Хоть много знаю я, но все хотѣлъ бы знать!..
Аппетиты его внуковъ куда умѣреннѣй! Желудки ихъ меньше... Но -- виноватъ -- время этихъ ублюдковъ еще впереди.
Отвернувшись отъ неба, люди все еще были люди. Правда, они примирились съ землей; но, отказавшись отъ вздорной претензіи -- знать, они возымѣли ке меньшую претензію -- мочь. И когда они поняли, что имъ не подъ силу и это, тогда... тогда они застонали отъ боли; и горькая чаша, которую пилъ Гамлетъ,-- она отравила уста многихъ...
Давно это было.
О, мой Никто!
Какъ видишь, я воспоминаю,