-- Да.
-- Нѣтъ, милый! Всякая боль -- она вѣдь, гнететъ насъ и денегъ, пока: она есть, или еще только будетъ (послѣднее -- хуже, даже, пожалуй; но та же самая боль у насъ за спиной т.-е. въ пpошломъ,-- она уже намъ дорога и мила, и мы ее ни за что не уступимъ. Страданіе въ прошломъ... но, вѣдь, это -- цѣлое счастье! Какъ это у Лермонтова сказано?.. Да!--
И какъ-то весело и больно
Тревожить язвы старыхъ ранъ...
-- Такъ вотъ -- пожалуйста...
Мы сидѣли съ нимъ за столомъ, на усыпанной пескомъ площaдкѣ, у крыльца флигеля (гдѣ мы, обыкновенно и проводили наши вечеръ), за бутылкой краснаго вина, которое такъ любилъ Сагинъ. Свѣтъ лампы изъ оконъ флигеля освѣщалъ столъ, бутылку и недопитые нами стаканы, посверкивая въ граняхъ стекла...
Съ запада, изъ за-лѣса, медленно надвигалась тyча, и изрѣдка -- погромыхивалъ громъ... Но съ восточной стороны (прямо передъ нами) небо было чисто, и звѣздно, и бороздилось аэролитами... Тихо было: ни одинъ листъ не шелохнулся. Но гроза все-таки шла -- и въ грудь заползало что-то безпокойно-тревожное... И тою же тревогою стонала и ныла во мнѣ эта давняя,-- разбужденная вопросомъ Сагина -- быль...
-- Луша... (и я невольно вздрогнулъ, назвавъ это имя). Луша, это -- первая серьезная измѣна женщины, которую я пережилъ и испыталъ въ жизни... Ну, а кто это разъ испытала тотъ знаете что въ данномъ случаѣ вся острота и горечь обиды не въ томъ, что тебя разлюбили и бросили, и ты потерялъ эту -- разлюбившую тебя -- женщину... Нѣтъ! Дѣло не въ этомъ. Вѣдь, разъ уже такъ, то -- чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше. Дурное и потерять не жаль. А женщина, способная pазлюбить, чтобы полюбить вновь,-- дурная женщина. Я исповѣдую принципъ, что женщина можетъ любить только разъ. Эмиль Зола заставилъ насъ заглянуть подъ черепъ женщины, смѣнившей объятія одного на объятія другого... Я говорю о его (такъ мало вообще оцѣненной книгѣ) -- "Маделэна Фера" -- книгѣ, которую не даромъ же такъ не любятъ всѣ нечистыя женщины. О, безусловно,-- побывавъ въ объятіяхъ другого, женщина разъ и навсегда теряетъ всю свою хрустальную чистоту и обаятельность. Ея воображеніе загрязнено уже. И чѣмъ она сложнѣй и содержательнѣй, чѣмъ воспріимчивѣй, скажу даже -- чѣмъ цѣломудреннѣй, тѣмъ хуже... Въ силу извѣстнаго закона ассоціацій впечатлѣній, она, въ извѣстные моменты, не можетъ не воскрешать и не созерцать въ душѣ всѣ прецеденты... Она уже сравниваетъ; она уже дѣлаетъ расцѣнку и выборъ; она уже съ "картинками", то-есть, попросту, развратная... И -- повторяю -- потерять эту прелесть не жалко. Но зато -- жаль той напрасно и даромъ затраченной музыки мысли и чувства, въ которую, разъ и навсегда, вплетался и этотъ навязчивый образъ: его ужъ не вынешь оттуда... Онъ звучитъ диссонансомъ въ мелодіи вашихъ воспоминаній... Такъ вотъ -- объ этихъ-то диссонансахъ (а я не ушелъ отъ нихъ) я и хочу разсказать сейчасъ...
...Мнѣ было лѣтъ двадцать. Я только-что поступилъ въ университетъ, и наканунѣ Святой, въ началѣ страстной недѣли, выѣхалъ изъ Петербурга въ пензенское имѣніе матери. Помню: Святая была поздняя, въ концѣ апрѣля, и ранняя весна была въ полномъ разгарѣ... Это былъ сплошной шумъ вешнихъ водъ... Это было то чудное время, когда за спиной у себя чувствуешь какъ бы вдругъ выросшія крылья, готовыя, вотъ-вотъ поднять тебя вверхъ;-- когда такъ мучительно хочется жить и когда всякое юное, личико случайно нами встрѣченной женщины заставляетъ такъ волноваться насъ и властно гнетъ наши головы къ маленькимъ ножкамъ...
...Въ этомъ-то окрыленномъ настроеніи я и ѣхалъ въ деревню.