На ближайшей къ имѣнію матери станціи меня ожидали высланныя за мной лошади. Сойдя съ поѣзда часовъ въ пять вечеpа, я встрѣтилъ давняго моего пріятеля -- кучера, Петра Золкина,-- и знакомую мнѣ четверню сѣрыхъ, съ подвязанными хвостами, и не менѣе знакомую (съ дѣтства еще) просторную коляску матери...
...Шлепая по грязи, мы тронулись въ путь. Темнѣло. Ѣхать надо было верстъ около десяти. И помню я: все время, вверху надо мной, проносились станицы дикихъ гусей... Пахло талой землей и той особенной захолодью вешней воды и тающаго снѣга, который лежалъ еще въ лѣсахъ, лощинахъ и балкахъ. Въ двухъ-трехъ мѣстахъ, большакъ, по которому мы ѣхали, перервали лощины -- и по нимъ бурливо бѣжали потоки пѣнистой вешней воды... Проѣзжая одинъ изъ нихъ въ бродъ, Петръ задержалъ лошадей....
-- Зачѣмъ это?-- спросилъ я.
-- А пусть колеса омоетъ...
...Мы стояли, а вода, смѣясь чему-то, быстро-быстро, бѣжала внизъ по лощинѣ... И жаль было трогаться съ мѣста. Въ этомъ смѣхѣ воды мнѣ слышался лукавый смѣхъ женщины, которую держишь въ объятіяхъ и цѣлуешь ее въ бѣлую, гибкую шейку,-- а она шаловливо смѣется и борется...
-- Аркадій! скажи мнѣ: любишь весну ты?-- не утерпѣлъ и спросилъ я, глядя на его понурую фигуру.-- О, не ту нарядную и пышную весну мая,-- весну соловья и розъ, которую нельзя не любить (она слѣпитъ глаза всѣмъ!), а -- раннюю, грязную весну апрѣля и марта, съ ея вѣчными капризами, тепла и холода, съ ея туманами и заморозками, съ ея бездорожьемъ и шумомъ водъ,-- этой симфоніей рокочущихъ, смѣющихся и булькающихъ ручьевъ,-- съ ея разливами и водопадами, которые (говоря языкомъ Гейне;) "трясутъ свои сѣдыя бороды"... Любишь?
-- Нѣтъ!-- глухо сказалъ онъ,-- Я чувствую и воспринимаю ее (я и сейчасъ вотъ даже волнуюсь); но я не люблю ее. Она такъ много и такъ предательски лжетъ намъ... Она -- лгунья. И надо умѣть, то-есть научиться (а это дается не сразу) не вѣрить всѣмъ этимъ миражамъ и сказкамъ...-- (Онъ помолчалъ).-- Вѣдь собственно говоря, что же?-- началъ онъ снова. Лгутъ, лгутъ изъ года въ годъ, эти "симфоніи водъ", а въ результатѣ -- "въ себя ли заглянешь -- тамъ прошлаго нѣтъ и слѣда"... А тамъ -- извѣстный сонетъ могильщика, и -- трогательный монологъ, по адресу "бѣднаго Іорика"...
-- Да,-- но "разсматривать вещи такъ, значило бы разсматривать ихъ слишкомъ подробно"...-- отвѣтилъ я репликой Гораціо.
Сагинъ усмѣхнулся.
-- А, вѣдь, поди, такъ именно и надо было "разсматривать", ну, хотя бы, ту же Лушу, которая въ вашей душѣ, сударь, "звучитъ диссонансомъ", и съ которой я буду имѣть удовольствіе сейчасъ познакомиться. "Симфонія вешнихъ водъ", это -- рама (и очень эффектная!); будемъ смотрѣть и картину...-- добродушно посмѣиваясь, говорилъ Сагинъ -- и, потянувшись ко мнѣ, сочувственно пожалъ мою руку...