-- Вотъ -- все, что я имѣлъ вамъ сказать. А теперь...-- привсталъ я.-- Не смѣю васъ больше задерживать...
Такъ мы и разстались.
-----
Вскорѣ потомъ, изъ разговора съ Мейеромъ, для меня стало яснымъ, что ускоренный темпъ всѣхъ этихъ событій обусловливался тѣмъ, что, зайдя ко мнѣ, въ мое отсутствіе, Мейеръ случайно засталъ влюбленную парочку въ болѣе, чѣмъ рискованной позѣ... Потому-то Луша такъ и смутилась, говоря мнѣ о томъ, что ко мнѣ заходилъ Мейеръ. Онъ видѣлъ -- " надѣяться на то, что онъ будетъ молчать, зная наши отношенія съ нимъ, они не могли. Отсюда -- и необходимость, такъ или иначе, но на что-нибудь, а рѣшиться. Очевидно, Дорошинъ былъ противъ того, чтобы итти далеко: ему было удобнѣй и выгоднѣй такъ, какъ онъ устроился. И вотъ: надо было, разъ и навсегда, отказаться отъ нагрѣтаго мѣста -- дарового стола, дарового рояля и даровой любовницы... Предстояло оплачивать все это своими рублями. Рубли эти были, но они были нужны для другой цѣли -- для консерваторіи... Какъ быть? Вопросъ этотъ взялъ его сразу за горло -- и онъ заболѣлъ даже...
-- Да!-- брезгливо поежился Сагинъ.-- Отказаться отъ любимой женщины, подъ гнетомъ нужды,-- это я еще понимаю: упрекать здѣсь и рука не поднимется. Это -- дѣйствительно драма. Но элегическая тоска по поводу того, что нельзя уже эту любимую женщину посадить за чужой столъ и положить на чужую кровать (какъ ни экономно это!),-- это поистинѣ лакейская драма! Не даромъ же этотъ парень и тянулъ свою пѣсенку фистулой Смердякова...
Мы помолчали.
-- Ну, вотъ -- и все...-- закончилъ я свою новеллу.-- Все распредѣлилось по своему удѣльному вѣсу -- и я остался одинъ... Одинъ, съ своими мыслями и переживаніями. И я,-- какъ никогда прежде,-- съ болью почувствовалъ это...
...Особенно хорошо и ясно помню я одно тихое и сѣренькое послѣ-обѣда. Надвигались осеннія грустныя сумерки. Къ вечернѣ звонили. Я, закинувъ руки, лежалъ на постелѣ. А за стекломъ окна задумчиво и грустно трепетали листья осины (она расла какъ-разъ у стѣны). Я разсѣяно слѣдилъ за ними -- и во мнѣ, такъ же задумчиво и грустно, трепетали обрывки мыслей и чувствъ... Я мысленно говорилъ свое послѣднее "прости" Лушѣ... О, не той Лушѣ, которую я зналъ теперь (эта была мнѣ чужой и не нужной), а -- той прежней и воображаемой Лушѣ которая вдругъ умерла для меня... Меня потянуло пойти и заглянуть въ ея комнатку. Я всталъ и пошелъ. И помню я: что-то дрогнуло во мнѣ когда я потянулъ къ себѣ дверь -- и она слабо скрипнула... Я, словно, стучалъ въ крышку гроба. Да: въ этой, когда-то, уютной и привѣтливой комнаткѣ было глухо и сыро. Мебель вся была вынесена,-- и она стала гулкой, какъ склепъ. О, да,-- здѣсь умерло что-то... Но -- что? Правда, Луши уже не было и никогда ужъ не будетъ, но (что въ томъ!) она -- была... А то, что было, то вплелось уже въ общую ткань моихъ переживаній и будетъ храниться въ архивахъ моей памяти. Прошлое это вползло ко мнѣ въ грудь -- и его оттуда ничѣмъ ужъ не вытравишь: оно срослось съ моей личностью, и -- хочу ли я, нѣтъ ли, а я понесу его вмѣстѣ съ собой и со всѣмъ, что таится во мнѣ; и память о немъ будетъ трепетать и ныть во мнѣ, какъ звонъ этого колокола, какъ эти нервные листья осины, которая растетъ у окна моей комнаты...
...И правда, давно это было,-- а и теперь: зазвонятъ къ вечернѣ, или въ осеннія сумерки задрожатъ предо мною листья осины,-- и во мнѣ заноютъ и задрожатъ воспоминанія о Лушѣ...
...И опять поплывутъ эти картины:--