-- И -- къ слову сказать -- не мужское это дѣло, Зинаида Аркадьевна!-- посмѣиваясь своими выразительными глазами, отозвался Сагинъ. Это монополія женщинъ. Я очень люблю, когда онѣ молятся.. Особенно когда онѣ еще не тронуты язвой культуры... Я очень давно -- юношей еще -- очень любилъ одну водоноску-пейзанку. И пока она бесѣдовала съ Богомъ, то-есть, умѣла молиться -- все шло хорошо. Но, мало-по-малу, она заразилась моимъ проклятымъ невѣріемъ, перестала шептаться съ Богомъ, и (такъ какъ женщины вообще очень любятъ секреты) зашепталась съ рыжимъ солдатомъ, моимъ приказчикомъ... И съ тѣхъ поръ, умудренный горькимъ опытомъ, я поставилъ себѣ правиломъ: никогда не мѣшать этимъ наивнымъ устамъ секретничать съ Богомъ... Вообще, мы, русскіе, опрометчиво-довѣрчивые люди. Въ самомъ же дѣлѣ: на Востокѣ женщину караулитъ кастратъ-евнухъ, на Западѣ -- кастратъ католикъ-попъ. А мы, какъ только Петръ переломалъ наши терема (онъ былъ и достойно наказанъ за это: ему какъ это извѣстно,-- измѣняли всѣ женщины!),-- мы, лишенные теремовъ, гдѣ изрѣдка только пошаливалъ Ванька-Ключникъ,-- мы не имѣемъ подъ-рукой даже и болѣе-менѣе спопашнаго попа! Нашъ русскій попъ похотливъ, и могъ бы развѣ только сыграть роль шкодливаго козла въ огородѣ... Ну, словомъ: шагъ-два,-- и мы непремѣнно затянемъ элегію о "черной шали"... Бѣдняга Пушкинъ! Онъ мало того, что -- написалъ, онъ и самъ пропѣлъ эту элегію...
-- Но, позвольте!-- смѣясь вступилась Зина.-- Тотъ же Пушкинъ... онъ написалъ намъ и Татьяну!
-- Да -- онъ написалъ намъ и Татьяну,-- продолжалъ Сагинъ.-- Ту самую Татьяну, которая, споткнувшись на Онѣгинѣ, очень выгодно запродала свои прелести старичку-генералу, и за спиной этого старичка такъ задушевно-искренно освѣдомляла того же Онѣгина на тему -- "Я васъ люблю. Къ чему лукавить!" (Ну, конечно! эту способность нашей гибкой души мы, дескать, старичку-мужу въ награду оставимъ...). Правда: она и его не забыла. Какъ же!-- "я, де, другому отдана и буду вѣкъ ему вѣрна"... Чего жъ ему, старому, нужно! Но, согласитесь, Зинаида Аркадьевна, что это уже вѣрность солдата-часового, поставленнаго у склада, гдѣ хранятся казенная соль и разная рвань солдатской аммуниціи! Все это ему, солдату, не дорого; но -- разъ онъ поставленъ и далъ присягу,-- онъ съ поста не сойдетъ! И -- воля ваша -- я не завидую счастью этого старичка-генерала, который, на фонѣ этой великолѣпной вѣрности долгу своей жены, играетъ роль мѣшка съ солью... Бѣдный, наивный старикъ! Жену-то его, съ легкой руки Пушкина, втащили на пьедесталъ, а о немъ и забыли... А, вѣдь, онъ, поди, не затѣмъ женился, чтобы жена его "я васъ люблю!" говорила Онѣгину, а ему браво отчеканивала: "рады стараться!"...
-- Вы, Сагинъ, невозможны сегодня!-- смѣялась Зина.-- Ну, возможно ли такъ коментировать драму Татьяны!..
-- Драму! Гдѣ жъ она тамъ?-- спокойно парировалъ Сагинъ. Вотъ Катерина "Грозы" -- да, это драма. Эта великолѣпная Катя не читала романовъ и принципъ "къ чему лукавить" понимала пошире: она свое "люблю!" сказала не только любовнику, но -- и мужу, и старой Кабанихѣ, и омыла свой грѣхъ въ волнахъ Волги... А драматичная ваша Татьяна, продавъ себя за рубли старичку и указавъ на дверь тому, кого любила она,-- преспокойно пошла впередъ въ своемъ "малиновомъ беретѣ"... И курьезно! Проститутку, которая продаетъ себя на бульварѣ за рубль, мы топчемъ въ грязь и награждаемъ "желтымъ билетомъ", а свѣтскую барышню, которая продаетъ себя за сотни тысячъ рублей, цинично отдавая свое молодое тѣло на растленіе богатому старичку, и нагло лжетъ этому старичку, пародируя передъ нимъ, какъ любящая и вѣрная жена,-- ей мы аплодируемъ и тащимъ на пьедесталъ, марая этой грязью мраморъ, который попираетъ она, какъ маралъ свой талантъ и Пушкинъ, опоэтизировавъ эту развратницы и такъ сказать, легализируя своей книгой свѣтскій развратъ всѣхъ этихъ "дамъ въ малиновыхъ беретахъ"...-- запальчиво закончилъ Сагинъ, посверкивая черными глазами и судорожно комкая салфетку.-- А ты, Абашевъ,-- обратился ко мнѣ онъ:-- ты, какъ -- согласенъ со мной, или и ты тоже одинъ изъ поклонниковъ дамы "въ малиновомъ беретѣ"?
-- Нѣтъ, дорогой мой, я (съ оговоркой, правда), готовъ съ тобой согласиться. И мнѣ только жаль нашего славнаго Пушкина... Тлетворное вліяніе свѣтской жизни и его камергерскій мундиръ отразились на немъ,-- онъ и самъ это чувствовалъ. Помнишь его "Деревню"?--
...я промѣнялъ порочный дворъ царей
Роскошные пиры, забавы, заблужденья,
На мирный шумъ дубровъ, на тишину полей,
На праздность вольную, подругу размышленья...