Какъ это сталось? Не знаю.
Я это отмѣтилъ сегодня утромъ, когда дверь, въ которую ушелъ отъ меня "золотой вѣкъ", стала вдругъ пустой, скучной рамкой. Картина отсутствовала...
И меня вотъ смущаетъ одна коварная мысль: не все, вѣдь, можетъ быть картиной, и -- обратно -- все можетъ быть рамкой. На рамку иной разъ совсѣмъ не скупятся. Иногда цѣлый міръ, вся вселенная становится рамкой... Бываетъ это. У меня вонъ -- дверь стала рамкой. Но, вѣдь, это, можетъ быть, только пока? А потомъ?.. А съ другой стороны, демонъ-искуситель коварно мнѣ шепчетъ: "Чѣмъ ты былъ пьянъ -- виномъ поддѣльнымъ, иль настоящимъ -- все-равно..." И я не могу не согласиться съ нимъ, что -- да: разъ надо быть пьянымъ, не все ли равно -- какъ и чѣмъ? Весь вопросъ, стало быть, въ томъ -- хочу ли я быть пьянымъ? Да: хочу, или нѣтъ? И, вмѣсто отвѣта, передо мной встаетъ милое личико Саши, которая, посмѣиваясь, спрашиваетъ:
-- Вы любите щенятъ?
-- О, да! Я безконечно люблю этихъ чудныхъ щенятъ, о которыхъ такъ восхитительно спрашиваютъ...
И вотъ, она стоитъ предо мной -- высокая, стройная, гибкая, съ приподнятыми вверхъ руками: она убираетъ (и какъ небрежно!) эту роскошь волосъ, которые легли на ея спину и плечи... Приподнятыя руки ея открываютъ всѣ линіи тѣла. И мнѣ вспоминается вдругъ слегка поблѣднѣвшее лицо Саши, когда она, стиснувъ зубы, прижимала къ себѣ и ласкала щенка... Да. она порывистая и даже, пожалуй, немножко чувственная. И это идетъ къ ней... Я ощущаю въ рукахъ нервную дрожь отъ прикосновенія къ ея волосамъ -- и мнѣ опять хочется трогать и мять ихъ... И развѣ -- одни эти волосы! Нѣтъ,-- всю ее, порывистую, гибкую, чувственную... всю! сжимать и тискать въ объятіяхъ, и увидѣть опять эту запрокинутую голову такъ, чтобы грива курчавыхъ волосъ свѣсилась внизъ, а лицо стало блѣднымъ, какъ мраморъ...
Лампа моя стала гаснуть...
Я погасилъ ее, открылъ окно, легъ, закутался теплѣй въ одѣяло (было свѣжо) и -- затихъ...
Тихо было. Ночь молчала. И только часы бормотали свое надоѣдливое: было-было-было... А въ груди у меня порывисто стучало сердце. Какъ оно бьется! И что говоритъ оно? Я вслушался...
-- Будетъ-будетъ-будетъ...-- глухо, но раздѣльно и внятно говорило мнѣ сердце.