СXVII.
Утромъ слѣдующаго дня, я и Сагинъ уѣхали.
Шелъ мелкій, чисто осенній дождь. Все было сѣро. По улицамъ бѣжали грязные потоки воды. Пѣшеходы знобливо горбились подъ мокрыми зонтиками. По кожанымъ верхамъ извозчичьихъ пролетокъ барабанилъ упрямый дождь...
Сагинъ угрюмо кутался въ плэдъ, презрительно щуря красивые, черные глаза изъ-подъ надвинутой шляпы, и все понукалъ извозчика:-- Скорѣй, братецъ, скорѣй! Двойная плата -- только, ради Бога, скорѣй! Больно ужъ омерзительно...
-- Вотъ она,-- обернулся ко мнѣ онъ:-- нечистоплотная старость природы... Брр!.. грязь, вѣтеръ, сырость... Нѣтъ, лучше ужъ -- смерть! Трауръ зимы. создастъ новый пейзажъ, упрятавъ все это подъ свой емкій саванъ... А пока -- за толстыя, каменныя стѣны большого города, къ лиловатымъ эффектамъ огня на рѣшеткѣ камина...
И потомъ, сидя уже въ вагонѣ онъ все еще не переставалъ жаловаться, глядя на скучныя, прикрытыя сѣткой дождя, ландшафты осени...
-- Да: вотъ оно -- старое, изношенное, морщинистое лицо Космоса...
Эти овражки -- развѣ это не тѣ же морщины? Эти шершавые кустики -- развѣ это не тѣ же щетины небритыхъ старческихъ щекъ? И эти сѣрыя дали... онѣ такъ же тусклы итакъ-же безцвѣтны, какъ слезящіеся глаза старца...
Сагинъ ропталъ, а по стекламъ грязныхъ оконъ вагона катились холодныя слезы Космоса...
Скучно было.