Мы вышли изъ вагона въ холодныя осеннія сумерки... у крыльца станціи насъ поджидала "фантастическая четверня вороныхъ, съ Сатиромъ на козлахъ".
-- Ага!-- усмѣхнулся Сагинъ.-- Вотъ -- и скульптурная композиція, съ обитыми хвостами... Господинъ Сатиръ! кто это поломалъ хвосты у вашихъ коней изъ вороненой стали -- а?
-- Никакъ невозможно, Аркадій Митричъ!-- защищался Сергѣй.-- Сами знаете: грязь! Не подвяжи имъ хвостовъ -- они уберутся.... и глянуть будетъ мерзко. Нешто это ѣзда! Пропасть...
-- Понимаю, понимаю, сударь! Послѣ божественной Эллады -- да въ нашу грязь, да на куцыхъ коняхъ... Обидно, конечно!
-- Вы скажете!-- усмѣхнулся Сергѣй въ бороду -- и подобралъ возжи...
Осенняя темная мочь насъ караулила, словно,-- и не проѣхали мы и двухъ верстъ, какъ стало темно. Сергѣй остановилъ лошадей и позвалъ провожатаго, который ѣхалъ верхомъ позади насъ,-- зажечь фонари. Молодой, красивый малый, съ бѣлыми усиками, слѣзъ съ лошади, зажегъ фонари коляски и свой третій фонарь, вскарабкался на сѣдло и, обогнавъ насъ, поѣхалъ впереди, держа свой фонарь такъ, чтобы освѣщать намъ путь...
-- Какъ это красиво!-- отозвался Сагинъ.-- Эта кромешная тьма, эти эффекты рембрандовскаго освѣщенія, и эти мокрые, лоснящіеся крупы вороныхъ... Прелесть!
Шлепали конскія ноги, изрѣдка похрускивали рессоры коляски, шипѣла и булькала вода по колеямъ дороги подъ накатомъ массивныхъ колесъ... А распыленный изморозью дождь, холодной мглой, опадалъ внизъ... Прозябшія въ вагонѣ ноги давно уже угрѣлись въ мягкомъ, мѣховомъ одѣялѣ. Приподнятый верхъ и подстегнутый фартукъ коляски окружали насъ и упрятывали въ обособленный, чистый уютный мірокъ. Пахло лакированной кожей: и сигарой которую курилъ Сагинъ. И нѣжно баюкала покойная коляска, покачивая на мягкихъ рессорахъ и эластичныхъ пружинахъ сидѣнья...
Хорошо было...
Отяжелѣлая, лѣнивая мысль пассивно впитывала впечатлѣнія извнѣ. Пріятно было видѣть, осязать, слышать...