Когда, проводивъ Сагина, я вернулся назадъ, въ комнаты, меня встрѣтила та сиротливая и жуткая пустота, которая всегда водворяется тамъ, откуда только что кто то уѣхалъ,-- гдѣ провожали и съ кѣмъ-то простились...
Я оглянулся кругомъ.
...Да, Зина права,-- вспомнилось мнѣ:-- комнаты живутъ своей, обособленной жизнью, тоскуютъ и радуются, и о чемъ-то таинственно шепчутся... О чемъ онѣ шептались сейчасъ? О чемъ онѣ думаютъ? И какое имъ дѣло, что Сагинъ уѣхалъ?..
На столѣ стояла недопитая бутылка шампанскаго. Я жадно выпилъ стаканъ, другой, присѣлъ къ столу и -- задумался...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Герценъ (какъ блестяще уменъ онъ!) говоритъ о "широкомъ руслѣ" для "потока исторіи", и гордо утверждаетъ, что человѣчество не пойдетъ "грязнымъ проселкомъ",-- ему нужна-де "широкая дорога"... Развѣ? -- Герценъ скорбитъ и о томъ, что нѣту этой "широкой дороги" для стараго и дряхлаго міра,-- она для него разбѣжалась въ проселки... Возможно.-- Но меня угнетаетъ не это. Вѣдь, тоже бездорожье давитъ и личность! Потокъ исторіи неудержимъ въ своемъ стремленіи -- его ничѣмъ не остановишь,-- и, когда-нибудь, гдѣ-нибудь, но онъ найдетъ по себѣ и русло... И здѣсь вопросъ только въ томъ: кто будетъ итти во главѣ этого новаго перехода черезъ Чермное море? Кто сыграетъ роль Моисея? То-есть -- вопросъ чисто спортивный. И тотъ же старый и дряхлый міръ, который оплакиваетъ Герценъ,-- онъ тоже свершитъ свой переходъ на тотъ берегъ, хотя бы и въ хвостѣ колѣнъ Новаго Израиля,-- тамъ, вмѣстѣ съ прокаженными, которые тоже шли въ аррьергардѣ...
...Масса сильна и вынослива, и острота этой боли, то-есть -- тоска бездорожья,-- она ломаетъ грудь личности... Вопросъ "быть или не быть?" нылъ не въ груди датчанъ, а въ груди датскаго принца. Данія жива и понынѣ и, говорятъ, лихо торгуетъ и очень богата. А -- гдѣ ея принцъ? И точно такъ же: вопросъ о новомъ пути вокругъ земного шара сверлилъ и жогъ мозгъ одного только Колумба; а человѣчество... въ лицѣ, хотя бы, тѣхъ же саламанскихъ ученыхъ,-- оно потѣшалось надъ нимъ! А потомъ -- оно припрятало подальше свой гаерскій смѣхъ, столкнуло съ дороги эту фигуру, безпечно завладѣло его добромъ, забыло даже имя его, заслонивъ его какимъ-то, первымъ попавшимся Америго Веспуччи, и изрѣзало океанъ своими кораблями, обогативъ себя сразу цѣлымъ полуміромъ!.. Оно -- это страждущее человѣчество -- и жизнеспособно, и безпечно, и очень прожорливо,-- оно, какъ вампиръ, сосетъ мозгъ и кровь своихъ "Прометеевъ культуры" (какъ говаривалъ Ницше). Да,-- оно неуязвимо: его не взведешь на костеръ, какъ Жанну д'Аркъ и Джіордано Бруно, не отравишь цикутой, не распнешь, какъ Христа, не сгноишь въ кандалахъ, не упрячешь въ Сибирь и не затянешь въ мотокъ висѣлицы... Это -- тернистый путь личности. Масса можетъ вопить подъ гнетомъ рабства, стенать въ костлявыхъ объятіяхъ нищеты и голода; но идеи высшаго порядка, "тоска по общимъ вопросамъ" никогда не угнетаютъ ее. Настолько,-- что, вступая въ ея ряды, личность (даже и болѣе-менѣе сложная) сразу вдругъ понижается до общаго уровня, теряетъ всю свою красочность и, такъ сказать, растворяется въ ней... "Тоску по общимъ вопросамъ" несутъ въ груди своей тѣ, кто всегда одинокъ и въ сторонѣ это всѣхъ... Они-То вотъ, эти блѣднолиціе и въ сторонѣ это всѣхъ стоящіе "рыцари",-- они-то и въѣзжаютъ съ своими конями на распутіе "трехъ дорогъ" русской сказки и застываютъ тамъ, какъ изваяніе, въ своихъ задумчивыхъ. позахъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Я засмѣялся и -- вздрогнулъ...
Кто-то обнималъ меня сзади...