-- Эосъ,-- вы?
-- Да.
-- Чего жъ вы не спите?
Я боялась, что вы... скучать будете, проводивъ Аркадія Дмитріевича. Идите -- спите. Я уложу васъ, одѣну потеплѣй одѣяломъ...-- соблазняла она.-- Идите!-- ласково прижималась ко мнѣ моя Ависага...
Роскошные волосы ея, заплетенные на ночь въ одну косу, непослушно выбивались и курчавились вокругъ ея блѣднаго личика...
-- Какая вы нынче красавица, Эосъ!
-- Хорошо, хорошо... Идите-ка спать: вы устали. Бонъ, и лицо у васъ блѣдное... Я не люблю, когда вы такой... Идемте!-- и она увлекла меня съ собой, помогла мнѣ раздѣться, заботливо окутала одѣяломъ, перекрестила меня, шепнула свое обычное "Христосъ съ вами!" и, стараясь не шумѣть, какъ лѣнь, вышла изъ комнаты...
СХХІ.
Прошелъ мѣсяцъ -- другой, послѣ отъѣзда Сагина, а я все еще никакъ не могъ привыкнуть къ отсутствію этого умнаго, сложнаго и чуткаго собесѣдника, къ которому я такъ привыкъ за послѣднее время. Переписка у насъ не вязалась: писать коротко -- значитъ, ничего не писать, а много писать -- утомительно. Да и о чемъ? Не о всемъ, вѣдь, легко пишется, о чемъ легко говорится... Часто -- жестъ, интонація голоса рисуютъ цѣлый порядокъ мыслей, о которыхъ не всегда удобно, а подчасъ и вовсе тяжело и утомительно говорить... Иное дѣло -- писать. Здѣсь, волей-неволей, въ силу самой конструкціи рѣчи, вносишь ненужную, а иногда и стѣснительную ясность... Мы оба это сразу смекнули -- и наша переписка ограничилась короткими записками, и всякій разъ -- по спеціальному поводу...
Я съ нетерпѣніемъ ждалъ лѣта, мечтая о пріѣздѣ Сагина, и въ то же время не вѣрилъ, что я скоро, да и вообще -- когда-нибудь увижусь съ Сагинымъ... Почему это такъ -- я не сумѣлъ бы отвѣтить. И вначалѣ меня безпокоило это, и даже пугало, а потомъ я просто пересталъ думать объ этомъ, отнеся это къ одной изъ своихъ странностей. Я никогда не вѣрилъ и не вѣрю въ предчувствія,-- и брезгливо и сейчасъ посторонился отъ этой навязчивой мысли...