А тутъ еще и эта проклятая зима 1890 года... Это былъ канунъ голода! Холодные, пронизывающіе вѣтры жадно лизали обледенѣлую, голую землю, которая, скованная морозами, трескалась и выдувалась... Снѣга почти не было. Льдистая, шершавая кора покрывала землю. И только въ оврагахъ, лѣсахъ и у селеній (тамъ, гдѣ была защита отъ вѣтра) лежали жесткіе, какъ каменныя глыбы, сугробы чернаго, запыленнаго землей снѣга, придавая всему еще болѣе мрачный оттѣнокъ... Ночами, когда свѣтила луна, казалось, что мертвая и обледенѣлая планета наша, какъ почернѣлый трупъ, безцѣльно неслась куда-то. въ пространство... И чувство невольнаго ужаса тисками давило грудь всякаго. Лица всѣхъ были суровы и пасмурны. Такой зимы не помнилъ никто -- и всѣ не умѣли себѣ ясно представить, чѣмъ все это кончится. Надъ Русской Землей вставалъ призракъ голода,-- и забытая всѣми деревня сиротливо задумалась... Темное крыло мрачныхъ думъ коснулось и нашей усадьбы... Лицо няни было сурово. Она часто вздыхала и, молча, крестилась...
-- Что это ты, няня?
-- Гнѣвъ, батюшка, Божій идетъ на насъ!-- пророчески говорила старуха -- и губы ея сжимались еще непреклоннѣй...
Иванъ Родіоновичъ тоже выглядѣлъ пасмурно...
-- Что,-- плохо?-- спросишь иной разъ у этой понурой фигуры.
-- Плохо, Валентинъ Николаевичъ. Голодъ будетъ. По газетамъ вонъ, пишутъ (сами знаете): вездѣ такъ... Конечно,-- всѣ подъ Богомъ ходимъ; а только...-- и онъ всякій разъ ломалъ свою рѣчь, словно, боялся "въ недобрый часъ молвить"...
-----
Картину этой страшной зимы я особенно помню. Я никогда такъ много не ѣздилъ,-- и;она у меня оттиснулась въ памяти. Я аккуратно черезъ день бывалъ у Зины. Это вошло ужъ въ привычку -- и, несмотря ни на какую погоду (метель, бурю), мнѣ, не спрашивая, готовили лошадей послѣ обѣда. Въ виду трудности переѣзда по восьми верстъ въ-конецъ по безснѣжной, бойкой дорогѣ, мнѣ сдѣлали "пошевни", то-есть -- обшили рогожей простыя розвальни, безъ подрѣзовъ, и отобрали тройку выносливыхъ коней съ рабочей конюшни. Въ йорню у меня шла сѣрая кобыла, рослая, горбатая, подпружистая, съ большой, горбоносой головой (ее такъ и звали -- "Горбоносая"),-- лошадь громадной силы и рѣдкой выносливости. При всей своей неуклюжей массивности, она была очень рѣзва и шла, какъ рысакъ. Два пристяжныхъ бурыхъ мерина были подъ стать коренной,-- сухіе, поджарые, помѣсь отъ лихой донской кобылы, отъ которой Иванъ Родіоновичъ вывелъ не одну прекрасную рабочую лошадь...
Подобравъ мнѣ эту тройку, онъ такъ и сказалъ мнѣ:
-- На этихъ не бойтесь: не кормя, верстъ полтораста уѣдете!