И правда: мы за зиму стерли не одну пару полозьевъ, проѣзжая крупной рысью по 16-ти верстъ (въ два конца), по голой и мерзлой дорогѣ. Приходилось и такъ, что иной разъ полозья отъ тренья дымились...
Лихая была эта тройка!
Сергѣй тряхнулъ стариной -- и подвязалъ подъ дугой старый -- "отцовскій" -- колокольчикъ, который, какъ память, стоялъ у меня на письменномъ столѣ. Онъ упросилъ меня -- дать его... Плачущій, "малиновый" звонъ его опять уносилъ куда-то въ морозныя, зимнія ночи свою тоску и свою беззавѣтную удаль...
И, Богъ мой, сколько я пережилъ и передумалъ подъ этотъ плачущій звонъ стараго колокольчика... Подъ этотъ звонъ, меня поджидали Зина и Саша, одна -- "въ темные зимніе дни", другая -- "въ ясныя зимнія ночи"... А оледенѣлая, черная планета неслась оуда-то въ пространство,-- и что-то мистически-жуткое было въ этой мрачной картинѣ... Словно, космическая міровая катастрофа караулила насъ...
Да: страшная это была зима, и я ее никогда не забуду...
СХХІІ.
Каждый мѣсяцъ я -- по нѣскольку дней -- проводилъ въ "гнѣздышкѣ Зины",-- и это временно отрывало меня отъ созерцанія трупа-планеты, которая, за стѣнами города, становилась невидной. И, убаюканный пѣніемъ Зины, я отрывался отъ мрачныхъ мыслей, которыя навѣвались этой мрачной картиной оледенѣлой, черной равнины, подъ аккомпанементъ плачущаго звона стараго колокольчика... Въ обществѣ Зины я всецѣло уходилъ въ міръ художественныхъ переживаній... Это были бесѣды на тему -- "о Шиллерѣ, о славѣ, о любви"... она увлекала меня въ чарующій міръ музыки, да и сама она была вся сплошь музыка...
Въ послѣднее время, я особенно увлекался ея исполненіемъ аріи Далилы, изъ оперы Сенъ-Санса, и колыбельною пѣсней Гречанинова. Я положительно не могъ ни тѣмъ, ни другимъ наслушаться и насытиться...
И что за слова!
При звѣздахъ лучистыхъ,