-- Ты... какъ-то особенно смотришь?-- сказала она, пригибаясь ко мнѣ и стараясь ближе всмотрѣться въ меня...
-- Я, Зина, сегодня все утро пробылъ одинъ въ лѣсу, и не могъ оторваться отъ одной навязчивой мысли... Мнѣ все казалось, что вся эта роскошь весеннихъ красокъ -- цвѣтовъ, зелени (посмотри, какъ все это красиво!),-- указалъ я кругомъ.-- Мнѣ все это казалось рамкой давящей, холодной картины: призракъ грядущаго голода казался мнѣ трупомъ, неподвижнымъ и блѣднымъ, а эти цвѣты украшали его, какъ украшаемъ и мы (не знаю, право, зачѣмъ) нашихъ покойниковъ... Меня всегда потрясало это послѣднее кокетство трупа... Нарядность трупа, какъ и улыбка его,-- это нѣчто ужасное! Я пріѣхалъ сюда -- и ты (а ты нынче особенно милая!),-- ты вошла въ эту рамку, и я вотъ смотрю на тебя, и отдыхаю на этой картинѣ... Картина эта -- ты; а все остальное -- рама. Я смотрю -- и воющая мелодія моихъ мыслей стихаетъ... Ты, какъ пѣсня Давида, смиряешь мятущуюся душу Саула...
Зина хотѣла что-то сказать мнѣ, какъ неожиданный стукъ колесъ у крыльца дома заставилъ ее оборвать свою мысль и гибко склониться съ террасы, чтобы увидѣть -- кто это пріѣхалъ...
-- Къ брату, вѣроятно,-- сказала она, обернувшись ко мнѣ:-- кто-нибудь, отъ больного...
Изъ-за угла дома показалась пара крестьянскихъ лошадей, запряженныхъ въ небольшую телѣжку.
-- Отъ кого это?-- спросила Зина у бородатаго возницы.
Тотъ снялъ шапку.
-- До доктора мы...
-- Откуда?-- повторила Зина.
-- Со станціи...