Кто скачетъ, кто мчится, подъ хладною мглой?
Ѣздокъ запоздалый, съ нимъ -- сынъ молодой...
Тревожно спросила и -- отвѣтила быстро баллада...
И по мирѣ того, какъ росла и расширялась она,-- міръ дѣйствительной уходилъ и отодвигался куда-то и утупалъ мѣсто фантазмѣ, и насъ окружили: лѣсъ -- ночь -- скачущій всадникъ -- стенающій и бредящій ребенокъ -- ветлы сѣдыя -- порывъ вѣтра -- испуганный дѣтскій крикъ... и -- топотъ безумно скачущей лошади... Онъ вдругъ оборвался -- и намъ кто-то (съ блѣднымъ лицомъ и черными, какъ ночь, глазами) сказалъ, что все уже кончено:-- "ребенокъ былъ мертвъ"...
-- О, Зина!-- рванулась къ ней Плющикъ. Какъ вы поете. И какое это счастье -- умѣть и мочь такъ пѣть.
-- Счастье?-- недовѣрчиво улыбнулась ей Зина.-- Но мы съ вами (повѣрьте!) равно счастливы, а можетъ быть и равно несчастны... А что касается вообще счастья, такъ оно -- не въ этомъ... Правда: жить съ этимъ легче -- да! но и только... Ну, Федя, что дальше?-- заторопилась она.-- Ахъ, да, вотъ! "Спи, младенецъ мой прекpacный!" -- Это -- для Валeнтина Николаевича,--улыбнулась мнѣ Зина...
Драматическій и страстный голосъ артистки вдругъ измѣнился и зазвучалъ нѣжно и вкрадчиво... А потомъ, когда послѣдніе звуки пѣсни растаяли, Зина что-то (я не разслышалъ) сказала брату,-- и на насъ упалъ словно брызжущій каскадъ звуковъ любви, счастья и молодости...
Разскажите вы ей,
Цвѣты мои...
Грудь моя свободно вздымaлaсь, а на глазахъ закипали слезы восторга... И одна за другой разрушались и падали грани условностей -- и все было возможно, доступно, дозволено, и уже не было страшныхъ "нельзя", и звенящихъ оковъ долга и принципа. Все, пpимиренное, свободно, легко и гармонично слагалось въ одно нераздѣльное цѣлое, и смѣялось юношескимъ, радостнымъ смѣхомъ...