Говорить надо прямо...
Я остался опять въ компаніи ребятокъ и ихъ молоденькой тетки, съ худымъ блѣднымъ, но пригляднымъ, привѣтливымъ личикомъ. Она стояла поодаль. Ребятки гнѣздились сбоку меня. Смотрятъ, молчатъ... Одинъ изъ нихъ, мальчуганъ лѣтъ пяти, краснощекій, пузатый, въ одной ободранной рубашонкѣ, безъ штановъ, но въ жилеткѣ. застегнутой на всѣ пуговицы, которыхъ, кстати, было и очень немного -- счетомъ двѣ (не помѣщалось больше), стоялъ на лавкѣ и, опершись о столъ ручонками, въ упоръ смотрѣлъ на меня. Его, очевидно, поражали мои очки...
-- Во-о!-- сказалъ онъ вполголоса (про-себя): -- склянки... у глазахъ...-- и онъ потянулся ручонкой къ нимъ -- тронуть...
-- Цыцъ ты, дьяволенокъ!-- испуганно вскрикнула дѣвушка.-- Я тѣ дамъ!-- пригрозилась она.
-- Ну, зачѣмъ ты ему помѣшала? Пусть бы тронулъ. Какъ звать тебя -- а?-- обратился къ нему я.
-- Килюска,-- смѣло отвѣтилъ мнѣ онъ; но, вдругъ, почему-то рѣшивъ, что дальнѣйшій обманъ мыслей опасеній, струсилъ и спрятался за спины братишекъ. Не удовлетворившись и этимъ, онъ сѣлъ и -- утонулъ среди нихъ...
Вошелъ Иванъ Родіоновичъ.
-- Хлѣбъ есть,-- сказалъ онъ.-- Четвертки съ двѣ, этакъ, будетъ; а то и -- больше...
Я молча, раскрылъ книгу, рѣшивъ не давать.
-- Ты, ваше благородіе, не обижай, сдѣлай милость!-- заволновался мужикъ.-- Потому -- я засыпалъ въ гамазею. Вотъ дѣло какое. Четвертка моя тамъ. Другой, нерадѣй. скажемъ ни Боже мой, и не думалъ! А я... Нѣтъ, ты ужъ того: отпиши, сдѣлай милость!