-- А къ томy,-- сказалъ я, вставая:-- что я вамъ дать и этого не могу.
-- То-есть, какъ же это-съ? Позвольте-съ! Мой же собственный, и можно сказать, кровный хлѣбъ -- и не дать!
-- Вашъ собственный хлѣбъ -- у васъ въ амбарѣ. А въ магазинѣ -- общественный. Въ этомъ вся и разница.
-- Нѣтъ, позвольте-съ!-- поблѣднѣлъ онъ.-- Это никакъ невозможно! Я на это никакъ не согласенъ-съ! Я... я -- жаловаться стану! Да-съ. Это безбожно-съ: заставлять меня своимъ хлѣбомъ кормить всякаго нерадѣя -- пьяницу... Онъ -- въ глотку себѣ заливалъ; а я его -- корми! Нѣтъ-съ! Я этого такъ не оставлю! Есть же законы, наконецъ! Я лично къ губернатору могу обратиться... Я человѣкъ грамотный, и рукавовъ не жую...
-- Пожалуйста,-- сказалъ я, невольно улыбаясь на гнѣвъ негодующаго грамотея, и -- вышелъ...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И опять замелькали, одна за другой, избы... избы... До такой степени похожія одна на другую, что трудно было что-нибудь запомнить и вырвать изъ этой общей массы лицъ, сценъ и обстановокъ,-- одно и то же, одно и тоже упорно повторялось въ утомительной своей однообразности... Грязь, духота, вонь, понурыя фигуры оборванныхъ и закорузлыхъ людей... Грязь обстановки доходила до того, что трудно бывало иной разъ рѣшиться положить книгу списковъ на залитый щами столъ, въ расщелинахъ котораго залегла густая, бурая масса... Двери и стѣны (рѣдко штукатуренныя) были покрыты толстымъ слоемъ наросшей студенистой массой осѣвшей сырости... Подъ ногами чекала грязная жижа... И это было вездѣ! И только изрѣдка, изъ общей массы однотонныхъ впечатлѣній, неожиданно, какъ исключеніе, выплывало: то -- молодое, красивое женское лицо, при видѣ котораго болью сжималось сердце;, то -- милая группа дѣтскихъ головокъ... Помню я (это было ужасно!): голый черепъ больной горячкою женщины, которая лежитъ насоломѣ, прямо со входа -- и холодъ отворенной двери жадно охватываетъ ее сизымъ туманомъ... Она лежитъ головой къ двери и, запрокидывая голову, смотритъ -- кто это?... И я вижу въ ракурсѣ это худое, мертвенно-блѣдное лицо и этотъ, лишенный волосъ, черепъ, и содрогаюсь, и не сразу умѣю понять, что это -- больная баба...
-- Зачѣмъ же вы ее здѣсь положили?-- недоумѣваю я.
-- И куда жъ ее? Некуда. Теперь-то еще ничего: обімогаться стала. А то -- связала насъ по рукамъ и ногамъ,-- хоть изъ хаты бѣги!
И опять -- избы... избы... Иногда -- до такой степени похожія на только-что бывшія, что хочется думать -- ужъ не ошиблись ли мы? не идемъ ли назадъ мы? Но, нѣтъ! Мы не ошиблись,-- мы только, не переставая, смотримъ въ одно и то же лицо нищеты, которая идетъ вмѣстѣ съ нами и не отстаетъ отъ насъ...