Въ одной изъ хатенокъ сверкнулъ огонекъ, скрылся за выступомъ пуньки и снова проглянулъ. Вотъ кто-то зазастилъ его -- по оконцу скользнула короткая тѣнь -- и огонекъ, словно сморгнувъ ее, снова уставился желтымъ пятномъ на дорогу.
-- He спятъ: больной, а нѣтъ -- покойникъ,-- подумала вслухъ Саша.
-- Да, да,-- тихо шепталъ я:-- и это --
Если есть въ околодкѣ больной,
Онъ при нихъ встрепенется душой
И, считая внимательно звуки,
Позабудетъ на мигъ свои муки...
....Какъ это живо! Вѣдь, это -- сама жизнь.-- Я оглянулся кругомъ.--
Да: вотъ онѣ -- эти "полосы гречи"; этотъ лѣсъ, "замыкающій сонныя нивы"; этотъ "больной"; эти "волны луннаго свѣта и узорчатыхъ, странныхъ тѣней"... Художникъ здѣсь -- на мѣстѣ -- бралъ свои краски и смѣло бросалъ на картинy, и она живетъ... "кто не болѣлъ, кто не терзался надъ этой рыдающей поэмой, вѣнчающей равно терновымъ вѣнцомъ и ея творца -- автора, и его содрогающагося отъ ужаса и боли сердечной читателя, руки котораго тоже -- "въ крови"...
...Все такъ,-- размышлялъ я, минуту спустя.-- А вѣдь это -- "на часъ". А потомъ? Жизнь, вѣдь, не часъ; въ ней много часовъ... Тотъ-же Некрасовъ,-- какъ онъ заканчиваетъ свою исповѣдь?