-- Правда. Но только все это -- вздоръ. Не вѣрь ты, старикъ, этому...
-- О? Ну-ну! Смотри -- не затмись только...
Его отозвали.
Опять пили "порцію"...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А часъ спустя (можетъ -- и больше: я потерялъ сознаніе времени) все было ужъ тихо. Коньякъ и усталость взяли свое. Всѣ спали вокругъ костра, прикрывъ себя зипунами и свитами. Одинъ только дѣдъ Анисимъ (по усвоенной имъ привычкѣ караульщика) спалъ, примостившись, сидя, все еще не теряя сходства съ бояриномъ въ надѣтомъ имъ вновь зипунѣ...
Не спалъ только я.
Тихо было въ лѣсу -- и слышнѣй стало, какъ роптали вверху уходящія въ темное небо макуши стараго лѣса... Снѣжокъ порошилъ. А яркое пламя костра жадно лизало шипящія сырыя дрова (я только что подбросилъ свѣжихъ) и все еще бѣжало куда-то вверхъ, и обрывалось -- возвращалось назадъ -- и липло къ дровамъ.
Я слушалъ, смотрѣлъ -- и (не знаю я -- почему) мнѣ вспомнилась вдругъ моя петербургская жизнь: студенческіе годы; кипучая дѣятельность (я "погружался въ искусства, въ науку"); увлеченье политикой... Потомъ -- эта постепенная остановка жизни; ужасъ передъ нею... и -- мучительное напряженіе порвать эти тенета, и -- длинный-длинный кошмаръ этой безцѣльной борьбы съ тѣнью... Она, смѣясь, отражала удары. И я понялъ неравенство силъ и безцѣльность борьбы и свою наивную попытку -- уйти отъ врата сюда, въ уютный "затишокъ двойныхъ рамъ" -- въ объятія Саши...
Милая Эосъ! Я жадно тянулся къ тебѣ... Прижимаясь къ твоему античному тѣлу, я словно пытался обогрѣться въ лучезарной улыбкѣ Эллина... Но врать шелъ по пятамъ: тѣмъ стала змѣей, и когда я уснулъ -- она, холодной лентой вползла въ меня и -- притаилась тамъ.. "нужны были новыя чаpы,-- чары музыки (да -- этотъ огненный напитокъ романтики!),-- нужны были "неписанныя Флорентинскія Hочи"", чтобы "смирить мятущуюся душу Саула"