. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
...Я былъ боленъ. Меня посѣтила моя всегдашняя гостья -- жаба. Я былъ въ жару, бредилъ... Очнулся я и пришелъ въ себя какъ-то вечеромъ. Въ комнатѣ былъ полумракъ, который разливался отъ прикрытой зеленымъ абажуромъ лампы. Я былъ не одинъ. У письменнаго стола, заваленнаго книгами, сидѣла моя сосѣдка по комнатѣ -- Елена Владимировна Плющикъ. Она -- докторъ. Она только что вернулась изъ Парижа, гдѣ кончила медицинскій факультетъ, и сейчасъ хлопочетъ, чтобы быть признанной и здѣсь -- въ Россіи. Ей обѣщали что-то, и она вотъ готовится къ экзамену. Мы съ ней знакомы недавно; но сразу какъ-то сошлись и большіе пріятели. Вотъ, и сейчасъ... Мнѣ вспоминается, словно сквозь сонъ, что я метался въ жару, и -- помню -- все порывался куда-то итти; но всякій разъ встрѣчалъ чьи-то руки, которыя заботливо, нѣжно боролись со мной, и я уступалъ имъ, я приходилъ въ себя и покорно ложился. Я зналъ теперь, чьи это были руки...
Плющикъ сидѣла въ профиль ко мнѣ и, видимо, стараясь не шумѣть, дѣлала какія-то выписки. Крупная, пластичная фигура ея, съ тою особенною, цѣломудрено-дѣвственною манерою движеній рукъ и плечъ, которая говорила о врожденной изысканности натуры, и такъ украшала Плющикъ (въ общемъ, она -- не изъ красивыхъ),-- фигура эта мягко куталась въ ласкающій полумракъ комнаты. Красивыя, немножко большія руки дѣвушки гибко, изящно двигались въ тѣсномъ, ограниченномъ раструбомъ абажура, кружкѣ свѣта...
Я слѣдилъ за движеніями этихъ изящныхъ женскихъ рукъ -- и мнѣ хорошо было, хорошо какъ-то по-дѣтски, уютно, тепло...
Я очень люблю это первое пробужденіе сознанія выздоравливающаго. Все такъ далеко отъ тебя (ты, словно, отрѣзанный ломоть), и самъ отчужденно и со стороны какъ-то, смотришь на все окружающее. Въ такія минуты какъ-то особенно любишь и чувствуешь форму (вообще -- форму, пластику); любишь сознавать и чувствовать присутствіе, близость предметовъ; ищешь ихъ прикосновенія; мысленно тасуешь и разлагаешь ихъ разнородныя массы; проникаешься ихъ плотностью, вѣсомъ, объемомъ, ихъ сущностью. И все оживаетъ, словно все рѣзко очерчено, выпукло, ярко, богато рельефомъ, словомъ -- скульптурно.
Я старался не двигаться, боясь нарушить и спутать эту прелесть картины: эту бархатистую тишину комнаты; эту склоненную фигуру дѣвушки, съ красивой наготой ея рукъ, каждый жестъ которыхъ какъ бы ласкалъ тишину, эту выразительность формы... Казалось, все бы лежалъ такъ, не двигался, ни о чемъ бы не думалъ и впитывалъ бы эту картинность...
Долго прошло такъ.
Перелистывая страницу, Плющикъ сдѣлала неосторожное движеніе, вздрогнула и уронила книгу...
Глаза наши встрѣтились.
-- Вы не спите?