Незадолго передъ отъѣздомъ сюда -- въ "затишье двойныхъ рамъ",-- я долженъ былъ по личному дѣлу побывать въ пензенскомъ имѣніи матери, а потомъ -- и въ Саратовѣ. Дѣло было весной -- въ концѣ мая. И я рѣшилъ вернуться по Волгѣ. Ночью, въ Самарѣ, пароходъ спустилъ и принялъ "живой грузъ"... Помотнулась одна,-- какъ мнѣ показалось,-- знакомая фигура мужчины... Я сидѣлъ на палубѣ, закутавшись въ плацъ и любовался рѣкой. Луна всходила -- и волжская даль прояснялась... Поздно было.
На пароходѣ давно уже спали. А я все еще сидѣлъ въ тѣни, прижавшись спиной къ стѣнѣ каютъ перваго класса, и чувствовалъ, что въ эту ночь я не засну... Мнѣ вспомнилась Луша (она была связана съ этой картиной Волги); и во мнѣ зарождалась дрожала и ныла мелодія прошлаго...
Мимо меня, близко (и не замѣчая меня), прошли двѣ фигуры. Одна мужская (и я сразу узналъ ее), была -- та, которая въ толпѣ мнѣ показалась знакомой. Другая -- стройная и гибкая, закутанная въ плэдъ фигура изящной женщины, съ граціозной, кошачьей походкой -- была тоже изъ вновь принятыхъ нами въ Самарѣ. Мужчина курилъ сигару -- и запахъ ея, смѣшанный съ запахомъ тонкихъ волнующихъ духовъ доплылъ крыломъ и ко мнѣ...
Пассажиры прошли до кормы, остановились и долго бесѣдовали...
Когда мужская фигура становилась ко мнѣ въ профиль -- она начинала казаться мнѣ очень знакомой... Этотъ скошенный лобъ изъ-подъ шляпы, выходящій впередъ подбородокъ и особенно -- манера двигать плечами и втягивать въ нихъ шею (въ этомъ было что-то отталкивающее),-- все это напоминало мнѣ что-то очень и очень знакомое. Я гдѣ-то все это ужъ видѣлъ и -- не любилъ это... Мнѣ мѣшала всмотрѣться и вспомнить все это его собесѣдница. Я наблюдалъ и за ней. Что-то манящее и жгучее было въ этихъ кошачьихъ, зябкихъ движеніяхъ таліи, плечъ и выпуклыхъ бедръ... Она рѣдко мѣняла позы -- и когда становилась ко мнѣ лицомъ, начинала казаться чарующе-красивой... И онъ, и она оживленно о чемъ-то бесѣдовали. И мнѣ начинало казаться, что она недовольна своимъ собесѣдникомъ,-- она презрительно пожимала плечами и часто дѣлала отрицательные жесты. А онъ на чемъ-то настаивалъ и, словно бы, убѣждалъ ее въ чемъ-то... Вотъ онъ сдѣлалъ рѣшительный жестъ -- какъ бы угрожая уйти... Она отвернулась. Онъ постоялъ, сказалъ что-то, вынулъ бумажникъ и что-то ей подалъ. Она равнодушно взяла -- и (что это?) стала... считать деньги. Презрительно сунувъ ихъ за корсажъ, она, не торопясь, порылась въ дорожной сумкѣ, которая висѣла у ней черезъ плечо, и вручила ему три пакета. Тотъ взялъ, сунулъ въ карманъ ихъ и сейчасъ же ушелъ. Они не простились даже. Она, оставшись одна, оперлась о перила и застыла въ задумчивой позѣ, стройная, гибкая и обаятельная...
Долго она стояла и любовалась рѣкой. А я сидѣлъ и любовался ею. Меня, наконецъ, потянуло пойти, и взглянуть на нее. Заслышавъ шаги, она обернулась ко мнѣ... Да,-- правда, я не ошибся: она была красавица! Это была женщина въ восточномъ типѣ, съ немного рѣзко вычерченнымъ профилемъ, и большими, лѣнивыми глазами итальянки. И сколько сладострастія было въ этомъ низкомъ лбу, подъ шапкой курчавыхъ волосъ; въ этомъ тяжеломъ взглядѣ лѣнивыхъ глазъ; въ этомъ нервномъ трепетаніи тонкихъ ноздрей... она держалась съ достоинствомъ, гордо,-- и я терялся въ догадкахъ о томъ кто она? То она мнѣ казалась артисткой то -- женщиной полусвѣта, то -- той, любовь которой давно ужъ таксирована и стоитъ не дорого... Да,-- даже это! Слишкомъ ужъ много вызывающей обаятельности разлито было во всей этой точеной, обтянутой и манящей фигурѣ...
Она оглянула меня разъ и другой -- и заговорила:
-- Простите. Вы сѣли въ Самарѣ? -- спросила она низкимъ контральто, бархатистыя ноты котораго ласкали и нѣжили...
-- Нѣтъ, сударыня. Я -- изъ Саратова.
-- Да? И не спите еще! Вѣдь, теперь уже поздно...