-- Изъ Петербурга. А -- вы?
-- Я... я -- больше уже недѣли, какъ пріѣхала... какъ вернулась отъ тетки, съ Волги...
Костычовъ подошелъ, поздоровался со мной и сталъ говорить что-то Зинѣ... О чемъ это онъ? Ахъ, да! второй звонокъ: опоздаютъ...
-- До-свиданія,-- сказала мнѣ Зина, протянувъ свою милую ручку.
Я наклонился надъ ней и почтительно цѣловалъ эту дрожащую, бѣдную ручку и едва стоялъ на ногахъ...
-- До-свиданья...-- повторила она.
Я ничего не отвѣтилъ,-- я только смотрѣлъ ей вслѣдъ, пока она не взошла съ помощью брата по ступенямъ вагона и не скрылась за дверью... А потомъ... Потомъ -- стало вдругъ какъ-то пусто и глухо и вовсе ненужно -- все: станція, лошади, носильщикъ (бородатый, знакомый мужикъ), надоѣдливо говорившій о какихъ-то ненужныхъ вещахъ -- квитанціи, багажѣ и о чемъ то другомъ... А поѣздъ, на которомъ была она,-- онъ уходилъ все дальше и дальше и горделиво кутался въ курчавый хвостъ дыма...
А потомъ (въ коляскѣ уже) я снялъ шляпу -- и ласковый вѣтеръ нѣжно ласкалъ мои волосы, касался моего воспаленнаго ли и тихо шепталъ мнѣ о чемъ-то,-- о чемъ-то такомъ невозвратномъ и грустномъ, что все это только скользило по слову, но не вливалось въ него... Такъ рыдаетъ иногда віолончель; такъ издали долетаетъ до насъ отголосокъ оборванной пѣсни... И о томъ же (безъ словъ и безъ звука) намъ говоритъ и полоска зари угасая на фонѣ холоднаго зимняго неба, когда по снѣжной равнинѣ скользятъ лиловатыя тѣни, и загораются первыя звѣзды, и все неподвижно и мертво въ объятіяхъ мороза, и въ груди только робко трепещетъ горячее слово -- вдогонку далекому прошлому...
CLXXXV.
Дня черезъ два я былъ у Елены.