Я понялъ...
Я бросился въ комнату Елены...
Она лежала неподвижная, холодная и блѣдная, какъ мраморъ...
-- Ты вотъ не слышишь...-- сказалъ я.-- Но все равно -- я скажу.
У меня хотѣли сейчасъ, во снѣ, отнять твою косу. И напрасно: я самъ отнесу ее, милая! Ты обѣщала не бросить меня. И вотъ -- бросила... Только, не надолго...
А она неподвижно лежала и -- слушала...
-----
Въ тотъ же день (вечеромъ) ее хоронили. Этого требовали. Ее боялись. Боялись вещей ея... Я умолялъ ихъ -- отдать мнѣ ее. Я хотѣлъ увезти ее и схоронить у себя. Мнѣ отказали. Я обращался къ губернатору. И ничего не могъ сдѣлать... Даже вещи ея конфисковали (милыя, славныя вещи Елены!), чтобы все это сжечь...
Это было ужасно!
Они успокаивали меня и ссылались на разумность и необходимость всего, что они дѣлали. Но я уже зналъ это. Я зналъ, что тотъ, кто хочетъ жить,-- онъ долженъ быть "не добрымъ, а благоразумнымъ"...