Зина стояла. Я бросился къ ней и склонился къ ногамъ ея...
Она слабо вскрикнула: "Абашевъ! вы?" -- и почти упала на лавочку...
Я овладѣлъ ея ножками; я жадно прижималъ ихъ къ груди и губамъ, и -- цѣловалъ, цѣловалъ... Я ничего не сказалъ ей. И она тоже молчала. И о чемъ было намъ говорить! Это тянулось съ минуту (а впрочемъ -- не помню, не знаю). А потомъ -- я, шатаясь, какъ пьяный, добрелъ къ лошади, и -- минуту спустя -- скакалъ уже къ лѣсу...
...Зачѣмъ это? Зачѣмъ?-- твердилъ я, наклоняясь отъ боли къ сѣдлу (у меня опять ломило грудь), и -- понукалъ лошадь...
СXCVI.
Въ лѣсу было тихо. Ни одинъ листъ не шелохнулся. Неслышно и мягко (какъ по ковру) ступала лошадь по травянистой дорожкѣ. Какъ призраки, смутно бѣлѣли стволы березъ... Я поглядѣлъ вверхъ,-- въ просвѣтахъ, между вѣтвями, сквозило синее небо, съ бѣловатыми пятнами Млечнаго Пути и узорами созвѣздій... Глухо и жутко было въ лѣсу. И я былъ радъ, когда дорожка выползла въ поле и нырнула въ высокую рожь... Свѣтло стало. Кричалъ коростель. И далеко въ полѣ пѣлъ кто-то въ ночномъ,-- и пѣсня эта, затяжная и грустная, стонала и плакала... Ночь словно слушала пѣсню -- я грустно задумалась. Да,-- на всемъ, куда ни посмотришь, лежала грустная складка. Грустно стояла высокая рожь, наклонившись подъ сизой росой. Грустно о чемъ-то задумалось поле. Грустно и "звѣзды въ бездну лучи свои сѣяли"...
Отчего это такъ? И всегда это такъ. О чемъ груститъ Космосъ? И отчего это, всегда и во всемъ,-- на самой веселой и блещущей красками дня (даже и весенней) картинѣ,-- когда все, словно, смѣется,-- гдѣ-нибудь, но непремѣнно лежитъ уже грустная складка?.. То -- задумается кустикъ на обрывѣ овражка;то -- замечтается синяя даль; то -- грустная дума ляжетъ на одинокій пустынный курганъ, и глядишь на него, и хочешь невольно спросить:
Вы, курганы, курганы сѣдыя,
Насыпные курганы, степные!
Вы надъ кѣмъ, подгорюнившись, стонете?