Ну, довольно объ этомъ. Ты это сдѣлаешь. Ты не можешь не сдѣлать этого. Это было бъ ужасно! "Какъ это наивно",-- подумаешь ты. О, думай, что хочешь! Пожимай плечами, но -- сдѣлай это...
...Наивно! Да. Но это, можетъ быть, и есть та основная пружина, которая стимулируетъ нашу волю и помогаетъ намъ жить... Наивность -- это та свѣтлая искорка, та ласкающая насъ мелодія, тотъ "голубой цвѣтокъ" романтиковъ, который хоронится въ нашей груди, какъ эхо прошлаго,-- того далекаго прошлаго, которое баюкало насъ въ колыбели, звуча намъ въ пѣсенкѣ матери, при свѣтѣ лампады; которое вставало предъ нами въ сказкѣ нашей старой, морщинистой няни; которое смотрѣло на насъ съ чистой и ясной лазури нашего дѣтскаго неба... Это эхо потомъ становилось все глуше и глуше -- и мы безъ него утомлялись жить и искали покоя, забвенья (кто -- въ чемъ), и -- не находя его -- затягивали поводъ коня и. застывали на мѣстѣ... Намъ не хотѣлось ужъ ѣхать "охотиться" -- и мы возвращались назадъ какъ Саккія-Мунни. Ты помнишь: тотъ возвращался три раза. Мы терпѣливѣй его и упорнѣй (намъ помогала наша наивность),-- мы утомили коня поворотами, пока наконецъ какой-нибудь сильный ударъ со стороны не сломитъ намъ грудь -- и мы бросаемъ поводья и слѣзаемъ съ коня, смекнувъ наконецъ, что ѣхать намъ некуда...
Такъ это было со мной. Я очень долго взвѣшивалъ тяжесть, пока наконецъ Золотая Коса ни легла на вѣсы -- и все было взвѣшено...
Не поздно еще (часъ съ лишнимъ).
Поболтаемъ по-дружески...
"Тѣнь нашего вѣка", это -- голодный... Правда, онъ съ нами давно,-- онъ былъ съ нами и раньше. А какъ прорицали изъ Назарета, такъ -- онъ и всегда будетъ съ нами... Развѣ? Если да,-- тогда мы не перестанемъ стоять у вѣсовъ, и всегда будемъ затягивать поводъ коня и возвращаться назадъ... Тогда -- мы никуда не пріѣдемъ... И чѣмъ дальше -- тѣмъ тѣнь эта будетъ густиться все больше и больше -- и свѣтъ нашихъ иллюзій не въ силахъ ужъ будетъ свѣтить намъ. Тогда (о, это будетъ!) мы спѣшимся сразу и -- всѣ...
Въ самомъ дѣлѣ. Въ блаженное "доброе, старое время", когда мы въ халатѣ Обломова только еще встали съ дивана,-- мы, съ фразой "святой. трудъ" (это и было нашимъ паролемъ и лозунгомъ), подсѣдлали коней и -- поѣхали... Это были еще пока первыя фаланги рыцарей изъ Ламанча, съ блестящими тазами на головахъ... Фаланги эти скоро вернулись. Имъ. кто-то и "что-то" шепнулъ на дорогѣ... Они оглянулись назадъ -- на убогія наши деревни -- и повернули коней... И снова -- надумавъ "что-то"и съ новымъ паролемъ и лозунгомъ ("права и обязанности"), фаланги подсѣдлали коней и тронулись въ путь. Это была вторая фаланга изъ Ламанча. Но и эта вернулась. Имъ объяснили, что на этотъ разъ -- они совсѣмъ ужъ безъ лозунга. Имъ доказали, что всякая дѣятельность -- эгоистична, что никакой другой дѣятельности нѣтъ и быть даже не можетъ; что вся эта беззубая болтовня объ альтруизмѣ -- или слѣпота, или сознательная проституція. слова со стороны тѣхъ, кто не хочетъ тонуть и ищетъ соломинки, т.-е.-- какого-нибудь оправданія своему существованію за счетъ другихъ, дѣлая экивоки на свою яко бы альтруистическую дѣятельности желая погасить ею счетъ своего долга и перестать быть банкротомъ. Имъ объяснили, что они съ своей болтовней стоятъ лицомъ къ лицу съ голоднымъ -- этимъ молчаливымъ отрицателемъ ихъ вздорнаго права -- ѣсть его хлѣбъ и платить ему христіанской любовью,-- этой фальшивой монетой, которую ему эти любвеобильные люди суютъ въ руку второе уже тысячелѣтіе и одушевлены этимъ заниматься и еще сколько угодно тысячелѣтій (такъ имъ пришлось по-душѣ: кушать непризрачный хлѣбъ и платить за него призрачными "обязанностями"!)... И рыцари опять, устыдясь своей невольной лжи и своихъ христіанскихъ масокъ, затянули поводья коней и -- застыли на мѣстѣ... Но (кто-то шепнулъ имъ) -- былъ и еще выходъ. Это -- терновый вѣнецъ мученика. И еще разъ (и на этотъ разъ -- лучшіе изъ рыцарей) опять подсѣдлали коней и -- "втиснули въ бока имъ остроги"... Это былъ страшный походъ цвѣта рыцарства! Многіе изъ нихъ стяжали себѣ "вѣнецъ мученицкій". И всѣ, кто не былъ въ рядахъ этихъ славныхъ фалангъ, почтительно обнажили свои головы... И вотъ (больно говорить объ этомъ!) -- кто-то, съ "того берега" поднялъ вдругъ съ высоты, надъ своей головой сверкающій факелъ -- и освѣтилъ намъ эти -фаланги... И -- что это?-- на головахъ этихъ мучениковъ, поверхъ терній вѣнца, сверкнулъ вдругъ знакомый шеломъ изъ Ламанча... Всѣ отшатнулись и возмутились, и возненавидѣли того, кто такъ безтактно освѣтилъ намъ эту жуткую и полную муки правду... Зачѣмъ онъ поднялъ этотъ предательскій факелъ? Зачѣмъ онъ сорвалъ покрывало съ Изиды? Зачѣмъ онъ сказалъ эту страшную правду?..
А свѣтъ яркаго факела дрожалъ въ дрожащей рукѣ этого дерзкаго, глаза котораго сверкали слезами, и освѣщалъ страшную правду...
...Но (скажешь ты),-- зарисованныя мною фаланги не исчерпываютъ всѣхъ рыцарей, и что есть-де, между ними, и такіе всадники, которые поводьевъ коня не затягиваютъ и -- "охотятся"... Да,-- есть и такіе. Это -- тѣ, на знамени которыхъ написаны принципы "несомнѣннѣй римскаго права"... Всадники эти ѣдутъ впередъ (я не знаю -- куда). И если, порой, между ними и найдется вдругъ нѣкто, кто задержитъ измученнаго длинной дорогой коня и -- обернувшись къ товарищамъ -- крикнетъ: "Довольно!",-- всѣ остальные, почтительно отсалютовавъ ему, молчаливо проѣдутъ мимо и только вздохнутъ въ стальныя забрала своихъ шеломовъ, съ мыслью о томъ, что товарищъ ихъ остарѣлъ и -- отсталъ...
...Да,-- есть и такіе. Счастливые люди! Это -- современные Греки. Это -- распыленный типъ Эллина. Въ строю этихъ фалангъ не только, что представители "чистаго искусства" (для которыхъ вопросъ какъ? дороже вопроса что?), но и "чистой науки" и "чистаго подвига"... Тамъ мы встрѣтимъ не только Вольтера и Гете, но и -- Спинозу; Наполеона и -- Мирабо; Колумба, Нансена и -- того декабриста (какъ звали его?), который ночью, одинъ, въ утлой лодочкѣ, переѣзжалъ на тотъ берегъ вздувшейся Оби, когда она несла свои льды, съ единственной цѣлью -- переѣхать... Тамъ мы найдемъ и Печорина, и Долохова, и байроновскаго Корсара, съ разгульными товарищами его разбойничьяго брига... Тамъ -- и Разинъ съ Волги, и Тарасъ Бульба изъ Запорожской Сѣчи, и тотъ сумасшедшій всадникъ, который по трепетному настилу досокъ взъѣхалъ на виленскій соборъ и, выпивъ тамъ -- подъ куполомъ -- бутылку вина, поднялъ на мунштукѣ коня надъ зіяющей высотой и повернулъ его на заднихъ ногахъ...