Ярко-красная звѣзда, не лучась и не мерцая (она -- погасала), глядѣла съ востока. To былъ Таштеръ -- богъ, которому молилась моя Эсмеральда...
...Гдѣ ты теперь, смуглолицая, гибкая дѣвочка, съ упругими грудями, заостренные сосцы которыхъ, словно укусы двухъ змѣекъ, впивались мнѣ въ грудь и заставляли дрожать мое тѣло? Подъ какимъ шатромъ ты ночуешь? Что снится тебѣ? А можетъ быть и правда -- стоишь ты сейчасъ на гибкихъ колѣняхъ и шепчешь, сверкая зубами, молитву красивой звѣздѣ обо мнѣ, скучая и плача о синей, быстро мелькнувшей ночи, когда ты, стоная отъ страсти, сжимала меня въ своихъ жгучихъ объятіяхъ...
Помню: какъ меня тогда и потомъ волновало это близкое соприкосновеніе съ смуглолицей дочерью древняго племени, которое такъ старо, что даже и самый богъ его -- Таштеръ -- давно уже покрылся пылью глухо шепчущихъ миѳовъ... Къ нимъ трудно прислушаться... Не менѣе старъ онъ и въ небѣ,-- онъ угасаетъ уже и свѣтитъ заревомъ былого пожара...
...Вонъ оно -- что! (усмѣхнулся я).-- Умираютъ и боги. Да,-- все умираетъ. Умираютъ планеты и солнца, умираютъ цѣлыя цивилизаціи... И что передъ этимъ -- смерть одного человѣка? Смѣшно и думать объ этомъ! Тѣмъ болѣе, что вопросъ о смерти -- вопросъ времени: не нынче -- завтра. И потомъ: жизнь (вся цѣликомъ) -- въ нашемъ сознаніи. Засыпая, мы умираемъ временно. И не боимся этого. Мы боимся и смерти -- до тѣхъ поръ, пока соединяемъ съ трупомъ остатокъ сознанія. Онъ умеръ, его хоронятъ,-- говоримъ мы, забывая, что то ужъ не онъ...
Помню: я присутствовалъ разъ при вскрытіи трупа. Это былъ высокій, костистый старикъ,-- онъ разложился и былъ страшенъ. Казалось, что онъ слышитъ и, молчкомъ, про себя, что-то думаетъ... Но вотъ, его скальпировали, вскрыли черепъ и вынули мозгъ. Неемкая чашка, въ которой лежалъ его мозгъ, стала пустой. Я заглянулъ въ лицо мертвеца -- и (странно!) онъ сталъ ужъ не страшенъ. Онъ сталъ просто кускомъ разложившагося, зловоннаго мяса -- и только. Онъ ужъ не слушалъ, не думалъ и не молчалъ своимъ страшнымъ молчаньемъ... Онъ былъ обобранъ. Помню, меня это поразило тогда. Поразила та навязчивая и суевѣрная ассоціація нашихъ представленій о всегда чувствующемъ и всегда сознающемъ тѣлѣ... И вотъ -- вынутый мозгъ погасилъ это тѣло. Я усмѣхнулся нашей наивности...
...А теперь, скоро,-- погасимъ и мы наше тѣло, которое устало и проситъ покоя. Теперь ужъ (пора!) жужжитъ телеграмма къ Аркадію въ Питеръ. Жаль! Опоздалъ я: онъ будетъ здѣсь послѣ-завтра... Если бъ -- завтра... Бѣдная моя Эосъ! Бѣдная моя старуха-няня! Да (правда это): "тяжело умирать -- хорошо умереть"... Тяжело черезъ нихъ -- близкихъ, любимыхъ...
...А Елена!-- толкнуло мнѣ въ грудь...
И я вспомнилъ ее -- холодную, мертвую. Вспомнилъ, какъ мнѣ не хотѣли отдать ее. Вспомнилъ, какъ она лежала въ гробу -- молодая, прекрасная, усыпанная цвѣтами... Вспомнилъ, какъ всѣ боялись ее, и какъ рѣшили сжечь ея вещи...
Вспомнилъ -- и содрогнулся...
-- Пора!-- сказалъ я вслухъ, и вернулся въ комнату.