-- Вывихъ, больные нервы; эготизмъ романтика...
-- Нѣтъ!-- рѣзко сказала она -- и голосъ ея зазвенѣлъ, а лицо поблѣднѣло... (Наконецъ-то!-- мелькнуло, во мнѣ -- и я насторожился).-- Нѣтъ! У Абашева это -- болѣзнь, вопль вѣка, потребность критики. потребность пересмотра нравственныхъ сторонъ жизни, во что бы то ни стало,-- та, спеціально русская черточка, которая прежде всего (и, пожалуй, всецѣло) характеризуетъ нашу юность, свѣжесть, нашу "желторотость" (какъ говаривалъ Достоевскій), нашу многогранность -- сказала бы я... Въ самомъ дѣлѣ. Вѣдь, тотъ необъятно-огромный историческій путь, который Европа прошла, шагъ-за-шагомъ, мучительно, долго, упорно, по бездорожью, кладя на этотъ колоссальный трудъ десятки столѣтій,-- путь этотъ мы почти пробѣжали въ какія-нибудь сто-двѣсти лѣтъ! Подумать только -- что переиспытали и что переработали наши нервы... Это сказалось. Это положило на насъ свой отпечатокъ. Мы -- юные старцы мысли. И главное (что надо особенно помнить!): мы -- совершенно свободны, у насъ развязаны руки; мы похожи на тотъ аэростатъ, который, пускаясь въ дорогу, не имѣетъ почти никакого балласта въ корзинѣ -- и неудержимо рвется вверхъ... А почему?-- Вотъ: мы, по-пути, ни къ чему не привыкли (некогда было!); и нѣтъ у насъ, русскихъ, ни насъ стѣсняющихъ традицій, ни тѣхъ, милыхъ сердцу, пройденныхъ этаповъ,-- что насъ тянуло бъ назадъ, къ прошлому, чаруя наше чувство и мысль,-- что передъ нами вставало бы, какъ "стародавнее, забытое сказанье"... Нѣтъ у насъ этого. Лѣсъ, глушь, степь -- позади насъ, да нашъ походъ вдогонку, вслѣдъ за другими,-- когда голова кружилась и въ глазахъ рябило... Да, да! здѣсь, въ этомъ и надо искать ключей къ нашимъ личностямъ. Въ самомъ дѣлѣ. Вѣдь, тотъ же передовой человѣкъ Запада, клеймя и бичуя вчерашнія, отжившія формы жизни, какъ что-то негодное, злое, кровавое,-- можетъ (и это непремѣнно такъ и бываетъ) въ тайникѣ души ребячески любить и питать нѣжныя чувства (хотя и не скажетъ про это) къ сѣрымъ, угрюмымъ гранитнымъ замкамъ, къ закованнымъ въ желѣзо рыцарямъ, дамамъ сердца и прочей феодальной красивой дребедени, любовь къ которой впиталась въ него съ молокомъ матери, влилась въ него вмѣстѣ съ сказкой старой няни, вошла въ плоть и кровь; и (право -- не трудно подыскать и примѣры этому) въ рѣшительную минуту возьметъ и скажетъ въ немъ, и задыбится, и свяжетъ ему руки... И вотъ -- именно этотъ-то грузъ прошлаго и не давитъ намъ плечи. Мы, слава Богу, по части формъ, ничего импонирующаго въ прошломъ нашемъ не имѣемъ. Этотъ ядъ не коснулся насъ. И потому-то мы и болѣе смѣлы, и болѣе рѣшительны въ нашихъ поступкахъ. Въ отвѣтственныя минуты -- мы не озираемся и самоотверженно дѣлаемъ то, на что у нашихъ бывалыхъ сосѣдей подчасъ и рука не поднимается... Я не обобщаю, конечно; я говорю о людяхъ того закала, и типа, къ которымъ отношу и Абашева. Но разъ сфера нашей дѣятельности сужена и почти не имѣетъ арены,-- мы, волей-неволей, иной разъ выглядимъ и теоретиками, людьми фразы, внуками Рудина (и, конечно, въ ругательномъ смыслъ). Но это не такъ. Нѣтъ! это не такъ. Насколько глубоко мы ставимъ наши проблемы -- о томъ говоритъ литература наша. Возьмите-ка и сравните нашу литературу и Западную... Гдѣ у нихъ Достоевскій, Толстой и нашъ Герценъ? Ихъ нѣтъ тамъ (я говорю о нашихъ современникахъ). О насъ говорятъ тамъ: что новаго? Взяли наши идеи и только по-своему разработали ихъ, "прогнавъ черезъ сложные русскіе нервы"... Какъ будто бы этого мало! Да вѣдь та гуманность, та -- прямо изысканная -- сложность нашихъ нервовъ, та чуткость къ личности, забота и боль о ней (во имя которой за личность ратуетъ и русскій ученый, и русскій художникъ, и вообще -- русскій интеллигентъ),-- вѣдь, все это не имѣетъ себѣ достойной параллели на Западѣ. И это тяготѣніе къ правдѣ, справедливости, милосердію -- стало національной русской чертой,-- чертой, конечно, лучшихъ людей нашихъ...
Зина проговорила все это запальчиво, страстно, вся порываясь впередъ... Я не узнавалъ ее.
...Такъ вотъ она -- молчальница эта!-- подумалось мнѣ.
И опять передо мною встала картина ихъ встрѣчи...
...Неужели это она -- та, пасующая и трепещущая дѣвушка въ бѣлой вуалеткѣ? -- недоумѣвалъ я -- и я невольно почувствовалъ почтеніе къ Абашеву и понялъ размѣры его обаятельной силы. Да,-- Зина была не изъ такихъ, чтобы сразу сломиться...
...Что у нихъ было? И почему они врозь, а не вмѣстѣ?...
-----
Становилось темно.
Мы не зажигали огня -- и, притихнувъ, сидѣли въ посеребренной луной комнатѣ, на полу которой легли полосы луннаго свѣта изъ оконъ и двери. Отъ сада,-- зелень котораго казалась теперь вовсе черной,-- все еще неслись смягченные и украшенные разстояніемъ звуки музыки... "огромная, стройная масса собора, вся залитая блѣднымъ свѣтомъ луны, внимательно, казалось, слушала и эту бравурную, куда-то отлетающую мелодію вальса, и эту -- все еще не смолкавшую и рокочущую -- волну городской жизни, которая росла, поднималась, стихала, и то -- отливала вдали, то -- вновь наростала и плескалась у ногъ... "въ сада сорвался вдругъ фейерверкъ,-- и тонкая, золотая, зигзагомъ, нить его, шипя, высоко встала въ небо... и -- разрядилась... Каскадъ многоцвѣтныхъ искръ мягко и нехотя, словно, вернулся назадъ, и -- падая -- гаснулъ...