-- Да, да,-- отозвался я, прощаясь съ нимъ и цѣлуя протянутую мнѣ ручку Зины...
Мягкій, ласкающій взглядъ ея черныхъ глазъ смотрѣлъ на меня изъ-подъ бѣлой вуалетки. И граціозная головка дѣвушки -- блѣдное лицо ея, черные, бархатистые глаза, вуалетка, которая вдругъ встрепенулась по вѣтру теперь уже быстро уходящаго поѣзда,-- все это, обрамленное тѣснымъ квадратомъ окна, уходило впередъ, тушевалось пространствомъ, сливалось въ одинъ силуэтъ, и (поѣздъ вступилъ на кривую) скрылось вдругъ за стѣнкой вагона...
Грустно мнѣ было...
------
Невеселыя мысли навѣяла на меня эта встрѣча. Надрывомъ и болью звучали эти молодыя жизни.-- "Мы вотъ не пьемъ, и -- глупо дѣлаемъ"...-- вспомнилось мнѣ,-- и передо мною встала понурая и черномазая фигура Костычова, съ вѣчнымъ испугомъ въ глазахъ, что -- вотъ-вотъ заглянутъ вдругъ въ насъ, и поймутъ насъ, и больно коснутся тѣхъ ранъ, чтотаимъ мы... Мы, молъ, застѣнчивы!-- Развѣ?..
И Зина... Казалось бы, горе Зины такое простое и обычное горе: она полюбила -- и что-то тамъ не заладилось... Но -- что? Костычовъ вонъ -- на "вывертъ" какой-то сослался. И Богъ его знаетъ, что въ этомъ "вывертѣ" скрыто... И тотъ.-- и Абашевъ... "Танецъ съ ножами"... (вспомнилось мнѣ). Характерное сравненіе! Зинѣ не такъ это рисуется. Мнѣ вспомнилась ея запальчивая импровизація въ защиту Абашева. Вспомнилась, попутно, и ея бережливость по отношенію брата. И я уже зналъ (послѣ вчерашней бесѣды съ нимъ зналъ), что Зина щадитъ въ немъ и чего избѣгаетъ касаться...
...Не тотъ ли и здѣсь "танецъ съ ножами"?-- невольно подумалось мнѣ -- Танцуетъ его и Абашевъ, и Костычовъ, да и всѣ мы... Каждый -- по-своему...
-----
А часъ спустя, я сидѣлъ ужъ въ вагонѣ, и -- опять: безконечно смѣнялись столбы телеграфа; тянулись обвисшія струны его; мелькали растянутымъ роемъ черточки связокъ... Я слушалъ, какъ надоѣдливо дребезжали окна вагона, какъ говорили о чемъ-то колеса... И когда я устало закрывалъ глаза,-- передо мною послушно (я вызывалъ ихъ) всплывали лица Абашева, Зины и -- изрѣдка -- Костычова... Зина кротко смотрѣла, лаская меня бархатистымъ взглядомъ прекрасныхъ глазъ. Вуаль колебалась надъ ней... Абашевъ давалъ мнѣ свой профиль, съ откинутой гривой волнистыхъ волосъ. И я видѣлъ, какъ нервно кривились и дрожали его безпокойныя губы... Я зорко всматривался въ нихъ, стараясь прочесть эти быстрыя смѣны бѣгущихъ по нимъ выраженій,-- но онѣ теряли вдругъ свои очертанія и пропадали. И на смѣну имъ являлся испуганный взглядъ Костычова, который безъ словъ говорилъ мнѣ: "мы вотъ не пьемъ, и -- глупо дѣлаемъ. А я -- я застѣнчивъ"...
Я открывалъ глаза -- ихъ непріятно слѣпилъ свѣтъ дня. Я вновь закрывалъ ихъ -- и опятъ появлялись знакомыя лица... И, мало-по-малу, лица эти становились все ярче и жизненнѣй; и мы (и я, и они) окружились звенящимъ туманомъ, который ласкалъ, но мѣшалъ говорить намъ... А потомъ -- и прошло все. И прежде всѣхъ личико Зины мнѣ улыбнулось привѣтно, приблизилось... Она мнѣ, смѣясь, говорила о чемъ-то -- и я не могъ разобрать, и это было досадно!.Я напрягался понять ея фразу -- и понялъ: